Григорий Мелехов

"Вислый коршунячий нос, в чуть косых прорезях подсиненные миндалины горячих глаз, острые плиты скул обтянуты коричневой румянеющей кожей. Так же сутулился Григорий, как и отец, даже в улыбке было у обоих общее, звероватое".

Был молодым, любил игрища, спать ложился поздно, приятно ощущая в сенцах запах богородицыной травки. В нем играла молодая кровь, упругая мускулистая сила. Радостно воспринимал он земное бытие.

В ранние утренние зори мчался на коне к Дону - гнал на водопой. "Григорий долго стоял у воды. Прелью сырой и пресной дышал берег. С конских губ ронялась дробная капель. На сердце у Григория сладостная пустота. Хорошо и бездумно. Возвращаясь, глянул на восход, там уже рассосалась синяя полутьма".

На скачках за джигитовку Григорий снял первый приз. Красив и статен в верховой езде, как Лукашка в "Казаках" Толстого.

Он всегда там, где смех, шутка, песни, трудовой азарт. Григория уважали за любовь к хозяйству, работе. На покосе он шел за отцом, "полузакрыв глаза, стелил косой травье". Диковатый, "взгальный", "истованный черкесюка", он в то же время человечен и прост, чуток и наблюдателен. Но бывает и настойчив и упорен, ради своей цели идет напролом.

Всем существом своим сопротивляется он лжи, насилию. Именно таким он пройдет через весь роман - гордым, свободолюбивым, страстным.

В нем с детства воспитаны человечность, любовь к земле, природе, животному миру. На покосе Григорий случайно перерезал надвое утенка, поднял его и "с внезапным чувством острой жалости глядел на мертвый комочек, лежавший у него на ладони".

Женили не по своей воле - смириться не захотел. Полюбил Аксинью - и сломал все преграды на пути к ней, ушел из дома. Казак стал батраком у пана. Виданное ли дело.

Берут в армию. Пристав придрался к обмундированию. Григорий "зло улыбнулся. Взгляды их столкнулись, и пристав, краснея верхушками щек, поднял голос:

- Кэк смэтришь! Кэк смэтришь, казак?"

Очень стоек этот человек прямого, открытого, честного взгляда и отчаянной решимости постоять за себя. Вахмистру он говорит: "Ежели когда ты вдаришь меня - все одно убью! Понял?"

Он возмущен грязным надругательством над Франей и бьет насильников.

Зарубил австрийца. И вдруг сошел с коня, чтоб посмотреть... "Путано-тяжек был шаг его, будто нес за плечами непосильную кладь; гнусь и недоумение комкали душу. Он взял в руки стремя и долго не мог поднять затяжелевшую ногу".

Хотя и учит его рубака Чубатый не думать о том, кого убиваешь в бою, Григорий этого не принимает, даже готов застрелить Чубатого за его садистскую расправу над военнопленным.

Он жалуется брату:

"Я, Петро, уморился душой. Я зараз будто недобитый какой... Будто под мельничными жерновами побывал, перемяли они меня и выплюнули... Срубил зря человека и хвораю через него, гада, душой. По ночам снится, сволочь. Аль я виноват?"

Раненный сам, то и дело падая, тащит на себе с поля боя беспомощного офицера. Спасет врага своего - Степана Астахова.

Мгновенна его реакция, когда в лазарете услышал от Гаранжи правду о войне, царизме, классовой несправедливости.

А когда Мелехов в чем-то убежден, то действует со всей энергией и страшен во гневе. При виде "императорского высочества", посетившего в сопровождении лощеных офицеров свиты лазарет, в нем поднимается вся ярость против этих "дурноедов", "гадюк", за чье благополучие, блеск и внешнее величие топтал он чужие хлеба, убивал людей, ползал раненный по жнивью. "Он стоял возле своей койки небритый, худой, с воспаленными глазами; мелкая дрожь острых коричневых скул выдавала его волнение".

Некоторые исследователи доказывают, что эта вспышка была в нем скоропалительной, случайной, что он оставался на фронте обыкновенным исполнителем долга, даже тщеславным рубакой, и ссылаются при этом на текст: "Добрым казаком ушел на фронт Григорий; не мирясь в душе с бессмыслицей войны, он честно берег свою казачью славу... Крепко берег Григорий казачью честь, ловил случай выказать беззаветную храбрость, рисковал, сумасбродничал, ходил переодетым в тыл к австрийцам, снимал без крови заставы, джигитовал казак и чувствовал, что ушла безвозвратно та боль по человеку, которая давила его в первые дни войны. Огрубело сердце, зачерствело, будто солончак в засуху, и как солончак не впитывает воду, так и сердце Григория не впитывало жалости. С холодным презрением играл он чужой и своей жизнью; оттого прослыл храбрым - четыре Георгиевских креста и четыре медали выслужил. На редких парадах стоял у полкового знамени, овеянного пороховым дымом многих войн..."

Да, так было... Никуда от правды не уйдешь. Здесь надо иметь в виду, конечно, овладевшее не только русскими, но и другими воюющими народами крайнее ожесточение. Многие писатели, касавшиеся темы первой мировой войны, рассказали о повальном одичании, национализме, ревностном соревновании - кто больше уничтожит. Ромен Роллан пишет, например, в "Очарованной душе" о том, как очень добрые французы, умные и сдержанные, поддавались идеям милитаристов, призывавших спасать родину, цивилизацию, мораль. "Нестерпимо удушлива была атмосфера Парижа - атмосфера всего мира - в эти последние дни лета 1916 года. Земля была как разверстая пасть, требующая жертв". Даже Аннета "горела той же страстью к убийству и жертвоприношению, - всем тем, что не признает сердце и чувство..."

На этом фоне Мелехов выглядел куда человечнее многих фронтовиков. Как он себя чувствует, что у него на душе, раскрывается ниже той цитаты, которую обычно приводят критики, чтобы доказать его бездушие на фронте: "...он знал, что больше не засмеяться ему, как прежде; знал, что ввалились у него глаза и остро торчат скулы; знал, что трудно ему, целуя ребенка, открыто глянуть в ясные глаза; знал Григорий, какой ценой заплатил за полный бант крестов и производства".

Правда, умозрительное освещение мировой трагедии облегчает труд исследователя, но, как говорится, гладко вышло на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить... Оврагов у фронтовиков оказывалось больше, чем предполагают иногда, и все они глубокие, с крутыми берегами...

Пройдя сквозь дым и огонь империалистической войны, проклял он кровавых заправил, распоряжающихся судьбами людей, офицерскую касту, живодерские порядки в армии: "С пятнадцатого года, как нагляделся на войну, так и надумал, что бога нету. Никакого!.. Мы, фронтовики, отменили бога... И перста никакого нету, и монархии быть не может. Народ ее кончил раз навсегда".

Григорий вначале принял революцию. Он стал другом Подтелкова. Вот он среди делегатов на съезде в Каменской. Как только заговорил оратор от рабочих шахтеров, "с первых же слов его горячей, прожженной страстью речи Григорий и остальные почувствовали силу чужого убеждения". Говорил оратор о большевиках и рабочем классе, с которым казак должен составить единую силу в борьбе против Каледина и всей контрреволюции.

Мелехов геройски защищал Советскую власть, когда она только что устанавливалась. В бою под Глубокой он ведет за собой две сотни, бьет Чернецова. В споре с отцом стоит за то, чтоб иногородних уравнять со всеми казаками. Это говорит о том, как высоко поднялось его сознание, как правильно он подходил к острой политической проблеме, волновавшей донскую бедноту.

Ведь Григорий такой же труженик, человек от земли. Где бы он ни был, перед ним стоял родной Дон, хутор, ежедневные дела в поле, огороде, курене. "Хотелось убирать скотину, метать сено, дышать увядшим запахом донника, пырея, пряным душком навоза. Мира и тишины хотелось..."

Через весь роман Шолохова прошла возвышенная и земная, светлая и печальная, радостная и трагическая любовь Григория и Аксиньи. Изображение высокой страсти простого человека никогда еще не поднималось до таких вершин, до такой силы убедительности и тонкости.

Мы следим за каждым шагом Григория и Аксиньи. Все началось с вечерних игрищ, рыбалки в утреннюю рань, покоса, у пристани на Дону. Прошло через мучительную ревность, терзания, разлуку, тоску друг о друге. Иногда казалось, что все отошло в голубое, как дымка, прошлое. Но вот встретились случайно у Дона после долгой разлуки. Аксинья сказала:

"- Мы свое, видно, уж отгутарили...

- Ой ли?

- Да так уж, должно быть! Деревцо-то - оно один раз в году цветет".

И все-то оказалось не так. Григорий ждал этой встречи. И Аксинья ждала. Но опять - врывается и мешает их счастью вихрь событий. Тоска, тревога, видят друг друга только во сне и ждут встречи.

...Заболевшего тифом Григория привезли на санях, втаскивают в дом. Стоит Аксинья около своего база. "Ни кровинки не было в белом Аксиньином лице. Она стояла, прислонившись к плетню, безжизненно опустив руки. В затуманенных черных глазах ее не блестели слезы, но столько в них было страдания и немой мольбы, что Дуняшка, остановившись на секунду, невольно и неожиданно для себя сказала:

- Живой, живой! Тиф у него. - И побежала по проулку рысью, придерживая руками подпрыгивающую высокую грудь.

К мелеховскому двору отовсюду спешили любопытные бабы. Они видели, как Аксинья неторопливо пошла от мелеховской калитки, а потом вдруг ускорила шаги, согнулась и закрыла лицо руками".

Аксинья борется за Григория, несмотря на побои мужа и хуторское презрение. Она кричит растерявшемуся Пантелею Прокофьевичу: "...А Гришку твоего, захочу - с костями съем и ответа держать не буду!.. Вот на! Выкуси! Ну, люб мне Гришка. Ну? Вдаришь, что ль?.. Мужу пропишешь?.. Пиши хучь наказному атаману, а Гришка мой! Мой! Мой! Владею им и буду владеть!.." То же скажет и Наталье. При муже открыто и смело залпом выпьет стакан за здоровье Григория Пантелеевича.

"Горячий комок внезапно подступивших сладких рыданий" давит ей горло, когда она в разлуке вспоминает его: "Вошел ты в меня, проклятый, на всю жизнь!"

Если любовь Аксиньи горит как бурное пламя, вся - на виду, то в Наталье - это глубоко запрятанная, но не менее опаляющая страсть. Любила она преданно. Волновалась, встречая суженого. Родители не хотели выдавать за Григория - она поставила на своем. Жизнь не складывалась. С отчаяния изрезала себя косой. Ходила в Ягодное умолять Аксинью, чтобы возвратила ей мужа... И даже в страшных проклятиях, обращенных к небу во время грозы, чувствуется скорбь безвыходно и навек влюбленной женщины. Расставаясь с миром, перед смертью она успевает сказать Мишатке, чтобы он обнял и поцеловал за нее Григория... В Наталье - гармоническое совершенство нежной и преданной женской души. Пленительные образы как бы озаряют своим светлым отблеском фигуру Григория.

Человеческий облик Григория проверен и мерой материнской привязанности. Нет у Ильиничны ближе - "младшенького". Смотрит она ночью, при луне, "в сумеречную степную синь", зовет его из далеких польских пространств: "Гришенька! Родненький мой!.. Кровинушка моя!"

Он - самый родной из родных и для Дуняшки. Отец, Петр, даже Дарья, когда они с Григорием, то становятся чище, человечнее. Его любят сверстники-хуторяне, простой люд Ягодного, однополчане. Привязан к нему неизменной дружбой Прохор Зыков.

Он храбр и ловок, в бою бесстрашен, горд и независим. На равных разговаривает с генералом Фицхалауровым, сразу ставит его на место: "Ежели вы, ваше превосходительство, спробуете тронуть меня хоть пальцем, - зарублю на месте!"

Григорий не пойдет на то, чтоб грабить беззащитных, унижаться и пресмыкаться перед высшими, подличать. Все, что было в казачестве здорового, доброго, воплощено в Григории, в этой поистине могучей индивидуальности.

Что бы там ни говорили некоторые критики, в мировой литературе это первый случай, когда так вдохновенно раскрыта душа земледельца. Мелехов - не одиночка, не отщепенец, как его иногда преподносят. Его отличают высокие человеческие качества народного характера, несокрушимого жизнелюбия и счастливой способности восприятия всего прекрасного на земле.

Какие бы испытания ни переносил Мелехов, он всегда оставался человеком. И это главное, чем он дорог читателю. Не может он быть отщепенцем по самому складу своего характера, нет у него ничего общего ни с Капариным, ни с Фоминым и прочими шкурниками и человеконенавистниками.

Григорию иногда некоторые критики отказывают в способности сложно мыслить, осознавать происходящее. А через чьи же лихорадочные думы чаще всего мы воспринимаем ту же мировую войну? Кто ставит перед собой столько вопросов - и не зряшных, а очень жгучих? Кто, как не он, отличается редкой наблюдательностью? Да, Григорий свои мысли не облекает в чеканные формулировки, но зато как он много познает непосредственным восприятием.

Ему не пришлось получить образования. Белый офицер Копылов мог, конечно, заметить у "неотесанного казака" Григория, "случайного в среде офицерства", и отсутствие приличных манер, и "ужасный" язык: вместо "квартира" он говорил "фатера", вместо "как будто" - "кубыть", вместо "артиллерия" - "антилерия" и вместо "дислокация" - "дисклокация". Григорий объяснял, что ему вроде бы это ни к чему, он кружился и будет кружиться около быков, с ними "расшаркиваться" и говорить "покороче: цоб-цобэ". Но насколько он при всем этом выше образованного чистенького Копылова, как Морозка у Фадеева куда сложнее и ярче "воспитанного" Мечика - предательской душонки.

В статье о "Виринее" Сейфуллиной Фурманов рассказывает, как он однажды спросил на фронте у одного командира, почему тот из погибших больше всего сожалеет о Пашке Сычеве - чрезмерно волевом человеке, озорном буяне, но лихом разведчике. Командир на это ответил:

"А свежее нутро у Пашки ты чуял?.. Из Пашки я себе готовил смену... Пашка не взнуздан и дик, зато силу большую имел человек у себя в нутре. И я эту силу в нем приметил, я бы той силе и линию дал, Пашкина сила только линию одну и ждала"¹.

¹ (Фурманов Д. Собр. соч., т. 3. М., ГИХЛ, с. 306)

Таков и Григорий. И не надо думать, что ненадежен по характеру этот человек необузданных страстей и аффектов, что колышет и гнет его любой идеологический ветер. Поступки Мелехова исходят из внутренней потребности, он стремится постигнуть правду своим опытом, открыто реагирует на доброе и злое.

Мелехов живет напряженно, эмоционально реагирует на собственные поступки, беспощадно казня себя за трагические ошибки. "Лишь трава растет на земле, безучастно приемля солнце и непогоду, питаясь земными жизнетворящими соками, покорно клонясь под гибельным дыханием бурь".

Такого существования никогда не было у Мелехова. Как и Пашке Сычеву, о котором говорил Фурманов, ему нужна была в жизни линия; И он в начале революции нашел ее.

Как это много значило - талантливый, умный казак, самородок с полководческим дарованием, человек с врожденным демократизмом, так располагающий к себе других простых казаков, враг угнетателей, тунеядствующих белоручек, больших и малых собственников, хапуг и насильников - стоит в борьбе двух начал на нашей стороне.

Но вот все пошло, как образно выражаются казаки, колесом под гору. В чем же причина?

Сводить причины к какой-то одной - нельзя. Несомненно, мелкобуржуазные слои наиболее склонны к колебаниям, поскольку они занимают промежуточное положение и не имеют самостоятельной политической линии, независимой ни от пролетариата, ни от буржуазии.

Поворот Мелехова происходит в тот период, когда колебания захватили большую часть крестьянства. То были "сначала - за большевиков, - говорил Ленин, - когда они дали землю и демобилизованные солдаты принесли весть о мире. Потом - против большевиков, когда они, в интересах интернационального развития революции и сохранения ее очага в России, пошли на Брестский мир... Диктатура пролетариата не понравилась крестьянам особенно там, где больше всего излишков хлеба, когда большевики показали, что будут строго и властно добиваться передачи этих излишков государству по твердым ценам. Крестьянство Урала, Сибири, Украины поворачивает к Колчаку и Деникину"¹.

¹ (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 40, с. 16 - 17)

После революции, пишет Шолохов, "казаки настороженно притихли. Многие радовались, ожидая прекращения войны...". Что же касается земли, то они не могли ощутить этого великого завоевания народа, потому что не нуждались в ней и больше думали о том, чтоб коренная ломка в этом случае не затронула интересы трудового казака.

В январе 1917 года Мелехов за боевые отличия был произведен в хорунжии. После Октябрьского переворота стал командиром сотни. "К этому времени, - читаем в романе, - можно приурочить и тот перелом в его настроениях, который произошел с ним вследствие происходивших вокруг событий и отчасти под влиянием знакомства с одним из офицеров - сотником Ефимом Извариным".

Это не значит, что настроение Григория стало определяться в какой-то мере интересами кастовыми, офицерскими. Он хочет разобраться во всем именно как рядовой казак. А многие размышляли тогда так: русские цари уничтожили старые казачьи порядки, наказными атаманами стали всякие фон Таубе, фон Граббе. Не лучше ли сейчас, когда наступила революция, установить свою власть на Дону и "жить, как в старину наши прадеды жили"? Может, действительно прав Изварин, что если "большевики возьмут верх - рабочим будет хорошо, остальным плохо", особенно - казачеству со своим укладом? Такие сомнения беспокоили и Мелехова.

Мелехов сознается прямо: "ничего я не понимаю... Мне трудно в этом разобраться... Блукаю я, как метель в степи..."

Он проверяет изваринские идеи, беседуя с новым другом - Подтелковым, убеждается в правоте его доводов, что автономизм не спасет казаков: "Так же над народом, какой трудящийся, будут атаманья измываться. Тянись перед всяким их благородием... В старину прижали нас цари, и теперь не цари, так другие-прочие придавют, аж запишшим!.. Нам от старины подальше, а то в такую упряжку запрягут, что хуже царской обозначится". "Раз долой царя и контрреволюцию, - разъясняет Подтелков, - надо стараться, чтоб власть к народу перешла". Мелехов понял, что это ему куда ближе, "и после недолгих колебаний вновь перевесила в его душе прежняя правда", то есть правда революционно настроенного казака, ставшего красногвардейцем.

Многое он осознавал с трудом, но все-таки осознавал. Способность и стремление к этому у него были. Поэтому в ряду тех сложных фактов, которые определяли его поведение, большое значение имел и подход к казачьей проблеме вообще. Шолохов исследует это во всех подробностях, учитывает в полной мере, вместе с положительным, все отрицательное, ошибочное. Без такого учета невозможно идти вперед.

Что усиливало в Мелехове колебания? Первую заметную трещину дал случай под Глубокой. Мелехов пытался предотвратить самосуд над Чернецовым и сорока офицерами, взятыми в плен. Произошла стычка с Подтелковым. Важно, прежде всего, вот что: Мелехов только что вышел из боя, в котором отличился как красный командир, помог разгромить Чернецова и был ранен. Но как разговаривает с ним Подтелков?

"А ты, Мелехов, помолчи-ка!.. Понял? Ты с кем гутаришь? Так-то!.. Офицерские замашки убирай! Ревком судит, а не всякая..."

Вот это-то определение "всякая", за которым обычно следует и еще что-нибудь не очень любезное, Мелехов переносить не согласен.

Над этим "всякая", особенно "Ты с кем гутаришь?" - задумывается и автор. Иногда и такие люди, как Подтелков, могут приобретать черты властного самодовольства, неограниченной распорядительности, выйти из-под контроля.

Даже Давыдов будет оглядываться на себя и признавать, что он незаметно усваивал грубую манеру обращения с народом.

Ведь в этом "Ты с кем гутаришь?" несомненно есть нарушение принципа революции, явное расхождение с тем, как отвечал совсем недавно на вопрос Григория Подтелков:

"- А править нами кто будет?

- Сами! - оживился Подтелков. - Заберем свою власть - вот и правило..."

И дело как раз в том, что "еще до избрания его председателем ревкома он (Подтелков. - Ф. Б.) заметно переменился в отношении к Григорию и остальным знакомым казакам, в голосе его уже тянули сквозняком нотки превосходства и некоторого высокомерия. Хмелем била власть в голову простого от природы казака".

Как только началась расправа над Чернецовым и казаками, Григорий заковылял к Подтелкову, не сводя с него "налитых мутью глаз". "Сзади его поперек схватил Минаев, - ломая, выворачивая руки, отнял наган; заглядывая в глаза померкшими глазами, задыхаясь, спросил:

- А ты думал - как?"

Вопрос, обращенный к Мелехову, - не бесспорный. Страшен колорит всей сцены. И это, видимо, служит ответом: самосуд производит тяжкое впечатление. Мелехов имел основания не соглашаться, исходя из правил войны, норм гуманизма, о которых старался не забывать в самой ожесточенной обстановке.

Мелехов в растерянности. Он едет домой, но все же недоволен был, что "покидал свою часть в самый разгар борьбы за власть на Дону". Одолевают тяжкие и мрачные раздумья.

"Ломала и его усталость, нажитая на войне. Хотелось отвернуться от всего бурлившего ненавистью, враждебного и непонятного мира. Там, позади, все было путано, противоречиво. Трудно нащупывалась верная тропа; как в топкой гати, зыбилась под ногами почва, тропа дробилась, и не было уверенности - по той ли, по которой надо, идет. Тянуло к большевикам - шел, других вел за собой, а потом брало раздумье, холодел сердцем. "Неужто прав Изварин? К кому же прислониться?" Об этом невнятно думал Григорий, привалясь к задку кошелки". "А тут новое всучилось: не мог ни простить, ни забыть Григорий гибель Чернецова и бессудный расстрел пленных офицеров".

Говорят, что Мелехов отстаивает некие всечеловеческие принципы, что это абстрактный гуманизм, проявление все тех же сословных пережитков, которые опутали его целиком. Согласиться с этим нельзя...

Дома отец восторгается умом Каледина, в Каменской, по его мнению, собрались "пустобрехи". Твердо определил свою линию и брат Петр. Но Мелехов сопротивляется. И лишь постепенно стихийный круговорот захватывает и его.

После случая с анархистами в Сетракове по хуторам и станицам спешно формируются отряды. Когда в Татарском, на майдане, выбирают командира отряда и предложили Григория, старики не согласились, потому что он был в Красной гвардии. "Нехай Гришка в табуне походит", - решают они. Мелехова это нисколько не обидело, он отвечает: "Я и сам не возьмусь, на черта вы мне сдались".

Вовсю верховодят контрреволюционеры вроде Коршунова. Круто-атаманил, например, Лиховидов в Каргинской. Он заставил стариков подписать постановление о выселении "мужиков", которые не принимают участие в защите Дона. Не менее строго карают и казаков, предлагают меру воздействия и на Мелехова: "Своим судом его".

Так Мелехов попадает в контрреволюционный лагерь, но воюет без твердого убеждения. Вообще, "молодые ехали поневоле, старые - по ретивой охоте". Григорий мало активен. Даже тогда, когда кричит Подтелкову, стоявшему перед виселицей, Мелехов еще раздвоен. Что-то заставило же его содрогнуться, когда он узнал о предстоящей казни. Какая-то сила гонит его и Христоню галопом вон из хутора Пономарева. Он где-то на середине: не противодействует казни, но и не казнит. Только со злостью напоминает Подтелкову случай с Чернецовым и скачет прочь.

Вместе с другими пробирается он в Усть-Медведицкий округ, но и теперь не уверен в себе. Это чувствует Петр:

"Мутишься ты... Боюсь, переметнешься ты к красным... Ты, Гришатка, до се себя не нашел".

А когда начались бепрерывные бои, Григорий стал с острым любопытством всматриваться в тех, против кого воевал. Но и он все больше накалялся злобой к большевикам, считал, как и многие другие, что по их вине идет война, они, дескать, напирают на область, чтоб отнять права, тамбовские, рязанские, саратовские мужики идут, стремясь захватить казачьи земли и угодья. И только из-за этого, думалось ему, в пору горячих полевых работ приходится держать фронт. Многие ожесточились, реже стали брать в плен, беспощадно грабили.

За все эти преступления перед народом, проводит мысль Шолохов, ответственны прежде всего заправилы контрреволюции. От их глаз не укрылось то, что сотник Мелехов, по словам одного из офицерских чинов, "либеральничает", "мягко стелет на всякий случай", "по старой памяти играет на две руки", снимают его поэтому с сотни и дают взвод. Григорий действительно отличался "чрезмерной мягкостью" обращения с пленными и не разрешал грабежей.

И хотя летом 1918 года перевес был на стороне казаков, это не радовало Григория. Ему было ясно: все хотят мира. Казаки перестали верить белогвардейской пропаганде, союзникам и начали понимать: Россия огромна, и не за то воюют мужики, чтобы землю отнять у казаков. Почуяв развязку, Григорий самовольно покидает фронт, возвращается домой.

Подходят красные. Мелеховы не идут в отступ: будь что будет. Некоторые исследователи здесь приходят к такому выводу: имущество спасали... собственники... Но дело не в этом, конечно. И другие тоже были собственниками, а бросали все, убегали и на прощанье грозили Мелеховым: "Мы припомним, какие красным на Дон ворота отворяли, оставались им служить..." Решение Мелеховых остаться объясняется тем, что наступил поворот в настроении казачества, стремление к миру.

У Мелеховых на постой остановились красноармейцы. Ведут они себя по-разному. Есть понимающие свой революционный долг. Есть и анархисты. Таким предстает Тюрников из Луганска. Правда, у него на глазах офицеры расстреляли мать и сестру. Сдерживаться ему трудно, особенно когда чувствует, что перед ним офицер. А в этом доме их двое. Происходит стычка с Григорием.

Началась тревожная ночь: придирки, наскоки... Григорий урезонивает дебошира:

"- Я тебе вот что скажу, товарищ... Негоже ты ведешь себя: будто вы хутор с бою взяли. Мы ить сами бросили фронт, пустили вас, а ты как в завоеванную страну пришел... Собак стрелять - это всякий сумеет, и безоружного убить тоже не хитро...

- Ты мне не указывай! Знаем мы вас... И разговаривать с тобой я могу по-всякому".

Григорий "в этот миг знал непреложно, что духом готов ни любое испытание и унижение, лишь бы сберечь свою и родимых жизнь". Но все кончилось миром. Один красноармеец доложил обо всем комиссару, тот увел скандалиста. Мелеховы ценят благородство и человечность. Когда утром вступившийся за них красноармеец, извиняясь, дружелюбно прощается, угощает детей сахаром и уходит, Пантелей Прокофьевич гневно выговаривает Наталье:

"- Необразованность ваша! Хучь бы пышку дала ему на дорогу. Отдарить-то надо доброго человека? Эх!

- Беги! - приказал Григорий".

Как много смысла в этой сцене и слове "беги" - была, значит, основа для дружбы и понимания. Ведь Мелеховы - не Коршуновы и не Моховы, не кулацкие палачи. Хотя сословная спесь и живет в них, даже в Ильиничне, но все-таки Мелеховы всегда готовы отозваться на искреннюю доброту и честность.

Да, луганец пострадал от белых, стал, по словам красноармейца, "вроде головой тронутый". И все-таки Шолохов в письме к Горькому, говоря о том, как "загибщики" озлобляли казаков, искажая идеи Советской власти, указывает, что виноват в этом "отчасти и обиженный белыми луганец"¹.

¹ ("Литературное наследство", т. 70, с. 696)

Не мог не сказаться на настроении Мелехова и тот случай, когда его хотели убить на вечеринке как офицера. Этот случай имеет большое значение для характеристики Григория, его дальнейших срывов и падений. Недаром сам он потом многое будет объяснять данные случаем - припомнит его в ночном разговоре с Кошевым. Эпизод этот в критике истолковывается по-разному. Напомним его.

Григория вместе с соседями пригласили в дом Аникушки на пьяную вечеринку, устроенную анархистами из красноармейской части. Отец посоветовал: "Пойди, а то скажут: мол, за низкое считает. Ты иди, не помни зла".

Григорий пошел. Сидел рядом с сибирским пулеметчиком. Тот говорил, что вот разбили Колчака, теперь надо убрать Краснова. "А там ступай пахать... А кто поперек станет - убить. Нам вашего не надо. Лишь бы равными всех поделать..." Григорий с ним соглашался.

Но вдруг ему украдкой передают: убить сговариваются... (Кто-то доказал, что он офицер.) Посоветовали: "Беги..." И он убегает в степь, а вдогонку стреляют. "Как за зверем били!" - механически подумал он. Григорий зимой ночует в степи, в брошенной копне чакана. И стал он думать, не махнуть ли через фронт к казакам. После побега Григория его разыскивали. "Пришли домой, мое все дочиста забрали, - рассказывал он. - И шаровары и поддевки. Что на мне было, то и осталось".

Но вспомним и такое его признание: "Когда погнались, зачали стрелять - пожалел, что не ушел, а теперь опять не жалею".

Пожалел о том, что не ушел в отступ, остался, рискнул... Но теперь, когда в хуторе устанавливалась Советская власть, он доволен, что не ушел к тем, кто продолжал воевать против красных.

Нередко этот эпизод истолковывается так