На новом переломе

Новую деревню после Октября и гражданской войны часто называли - красной.

Сельские Советы. Выдвиженцы. Селькоры. Избы-читальни. Призывные плакаты на стенах. Бывшие фронтовики еще в шинелях и буденовках. Комсомольцы в косоворотках, комсомолки в фуражках. Галстуки на деревенских подростках.

В избах - портреты Владимира Ильича. Жадно читают "Крестьянскую газету", "Бедноту", журнал "Сам себе агроном", читают и произведения классиков. Особенно Л. Толстого, М. Горького.

Деревня жила бурно, часто устраивались многолюдные собрания. На них активно и горячо выступали крестьяне, приветствовали новое, критиковали старое, с сосредоточенным вниманием слушали вести из города. Работали в предчувствии радостных перемен: скоро засветится "лампочка Ильича", появится трактор, заговорит радио. Сельский люд сбросит с себя лапти, зипуны, будет одеваться нарядно, жить празднично.

Работали в одиночку, но все больше крестьян привлекала идея общего, коллективного труда. Знали по опыту, что трудно одному на молотьбе, одному не соорудить моста через реку, не запрудить плотину, не осилить современную агротехнику, а главное - не одолеть кулаков.

Это было время контрастов. Во всем сложном и противоречивом крестьянству мешали разобраться малограмотность, рознь, суеверия. Шла жестокая борьба против мироедов, которые, в свою очередь, с неменьшим упорством выступали против трудового народа.

И этот фон обязательно надо учитывать, чтобы видеть особенный мир, открытый Шолоховым, определить оригинальность его взгляда и художественных красок.

Деревню того времени, хотя ее историческая роль была проверена всем ходом событий, художники изображали по-разному.

Одни видели в деревне признаки расцвета, энергии, экономического и культурного подъема, других раздражало ее якобы застойное состояние, третьих умиляли патриархальный быт, трехполье, соха, болотная глушь, молебны, лапти, холщовое одеяние.

О деревне писали много: это - "Двор" А. Караваевой, "Уклон" И. Никитина, "Трансвааль" К. Федина, "На отшибе" и "Передел" А. Тверяка, "Пятая любовь" М. Карпова, "Большая Каменка" А. Дорогойченко, "Бабьи тропы" Ф. Березовского, "Станица", "Разбег" В. Ставского, "Записки селькора", "Девки" Н. Кочина, "Лапти" П. Замойского, "Капкан" и "Когти" Е. Пермитина, "Ледолом" К. Горбунова, "Стальные ребра", "На казачьем хуторе" И. Макарова, "Бруски" Ф. Панферова и другие произведения.

Писатели, которые стремились отразить новое в жизни деревни, главными героями повестей и романов делали организаторов, людей очень волевых, стойких, напористых. Таковы Сергей Медведев у М. Карпова, Санек у А. Дорогойченко, Петька Сорокин у П. Замойского, Антон Кукушкин и Владимир Конычев у А. Тверяка, Кирилл Ждаркин и Степан Огнев у Ф. Панферова, Свиль и Корноухов у Н. Брыкина, Филипп Гуртов, Марсагага и Пустынкин у И. Макарова. Чаще всего это люди из армии или из города, возвратившиеся в родные места, или командированные. Они будоражат глушь деревни, просвещают ее, организуют борьбу с кулачеством, выводят крестьян на путь коллективного труда. Писатели пытались дать героя времени, человека дела, умного общественника, вожака. Но при этом нередко герой не столько сливался с массой, сколько противостоял ей - косной, несобранной, серой. Иногда он так высоко стоял над народом, что походил на монумент.

Правда, эти писатели хорошо знали, как возделываются нивы, как живется под соломенными крышами, когда домишки впритык с сараями, врастают всеми стенами в землю, печи не держат тепла, как проводят зимние вечера при слепом лампадном освещении. Слышали, какие песни поют, как водят шумные хороводы, собирают вечеринки, справляют свадьбы. Этот быт ими воспроизведен ярко, свежо, сцены расписаны щедро, живописно.

Собственные наблюдения, чаще всего нелегкие, удерживали многих от идиллий, но и не застраховывали от другой крайности - мрачного колорита, бытовизма, натурализма или суммарных представлений, стандарта.

Стремясь к анализу социальных типов, классовых отношений, писатели брали разные слои деревни - батраков, бедноту, середняков, торговцев, кулачество, интеллигенцию, но часто - по трафаретам, схематично, плакатно. Излюбленным сюжетом становились кулацкие засады против первого трактора и первого тракториста.

Более удачно изображены кулаки у К. Федина, Ф. Панферова в первой и второй книгах "Брусков", К. Горбунова в "Ледоломе", в очерках В. Ставского. Нередко живую речь крестьян - предметную, хлесткую, образную, афористичную - обильно насыщали диалектизмами, искажениями, просто стилизовали под крестьянскую речь.

На Первом Всероссийском съезде крестьянских писателей А. Ревякин справедливо отмечал недостатки этих книг - фотографизм, бытовизм, описательство, отсутствие синтетического обобщения, условно реалистическое изображение, частные наблюдения¹.

¹ (Пути развития крестьянской литературы. Стенограммы и материалы Первого Всероссийского съезда крестьянских писателей. М, - Л., 1930)

Безусловно, нелегко давалось мастерство молодым писателям, пришедшим в литературу из кривых избушек, прямо из полей, от плуга, не получившим образования. Сразу стать на уровень Бунина они не могли. Их произведения намного уступали по художественным достоинствам произведениям крестьянских писателей старшего поколения - С. Подъячева, С. Касаткина, А. Чапыгина, А. Неверова, А. Яковлева, Л. Сейфуллиной. Они приближались к сухому очерку или строились по типу занимательных повествований - с необычными приключениями, происшествиями, детективом, нагромождениями событий.

Самый же главный недостаток большинства деревенских прозаиков этого периода - однобокое изображение народа: крестьяне в их книгах порой слишком жадны, злы, пассивны, разобщены, ленивы, стихийны, слепы, трудно постигают новое, зато очень восприимчивы к любому враждебному влиянию.

В повести "Земля в плену" Н. Брыкин пишет о том, как крестьяне делят покос и никак не могут его разделить. Приходят на луг и... спят. Лишь один из них оказался способным разумно взглянуть на дикий беспорядок, но его никто не слушает. Не справляется с ними и организатор новой жизни Свиль: "И уже не людей, а стадо голодных, сбежавшихся на падаль волков видел Свиль, каждый из которых еще дорогой наметил себе лучшую часть покоса, оставляя худшую соседу, и скалил зубы, выходил из себя, зверел, когда видел, что и сосед как раз зарится на облюбованную часть".

Есть подобное и в романе того же автора "Стальной Мамай". Действие происходит на Кубани во времена коллективизации. Казаки поднимают восстание против тракторной колонны - "Стального Мамая", роют волчьи ямы, началось настоящее боевое сражение.

Серьезные недостатки имели и "Бруски" Ф. Панферова. Если первая и вторая книги содержали большой познавательный материал и во многом соответствовали действительному положению вещей, то третья, "Твердой поступью", наиболее ответственная и злободневная - э сложных проблемах колхозного строительства тех лет - во многом искажала действительность. Ее правильно критиковали за неудачный образ главного героя - Ждаркина, за сюжетную несобранность, словесную небрежность. При этом как-то оставалось в стороне самое главное - отношение к крестьянству.

В романе, например, читаем:

"Кирилл ясно видел, как миллионы мелких собственников, войдя в колхозы, остановились на полпути, задержались, как задерживаются воды у свалившейся скалы, бурля, накапливаясь, пучась, чтобы рвануться, разбить вдребезги глыбу, проложить себе свободный путь - путь к матерщинным людям, подданным царя православного. Кирилл ясно видел, понимал, что миллионы мелких собственников, покинув свои дворы, проявляют самое страшное - пассивное сопротивление и, как черви, подтачивают страну, не понимая, не сознавая даже этого.

...Кирилл видел нарастающую угрозу и терялся, наталкиваясь всюду на сопротивление вчерашнего мужика".

И ведь говорится о... миллионах, яростно рвущихся назад, к царизму... Странно, конечно. Вспомним красные обозы. Какая это была - особенно после организации колхозов - демонстрация нерушимого братского союза с рабочим классом. Но вот как это выглядит в "Брусках".

Илья Гурьянов говорит:

"Да, красные обозы... с красными знаменами. Но на знаменах - это мужичья кровь, кровь детей, стариков, кровь, которая лилась веками... и пусть эта кровь мерещится тем, кто кричит, что мужик красными обозами везет хлеб добровольно".

Как это воспринимают все другие?

"И зал грохнул в ответ... Мужики ощетинились, в глазах у них мелькнул недобрый огонек, какой бывает у собаки, когда у нее отнимают кусок мяса. Затем зал грохнул, рев хлестнул на сцену, от рева закачались красные полотнища - и все сорвалось, понеслось неудержимым потоком, ломая, коверкая, руша, замыкая, сплачивая людей... В зале люди кидались друг на друга, перебрасывали из одного места в другое Илью Гурьянова, жали ему руки, мяли его, крича на ухо мечту свою, заветную мысль свою, злобу неукротимую..."

Восстали крестьяне Подомасова. В романе это выглядит как "метелица мужицкая", налет "саранчи": "Вот они спускаются с гор, топчут по пути зеленые травы, поля, ломают, коверкают плетни, загородки, выворачивают дубовые колья, орут, как огромное перепуганное стадо, - орут от злобы, страха, ненависти".

Такого много в третьей книге. А для некоторых критиков это -страницы особой выразительности и силы. И повальная пьяная вакханалия как перед концом мира ("пей - гуляй - однова живем"), и дикий мятеж - все это принимают за чистейшую правду, вид с натуры.

Много общего находят они с "Поднятой целиной". Но разница лишь в том, что у Шолохова весь материал от истории, а у Панферова - от былинного сюжета с героем-богатырем Ждаркиным, укрощающим крестьян. Пики, пожарища, становища...

Подобное суждение критиков объясняется тем, что они не сопоставляют "Бруски" с действительной историей, которую пережила наша деревня в тридцатые годы.

Если брать "Твердой поступью", то в книге, несомненно, отразились некоторые несправедливые представления о деревне, примыкающие к заключениям самого категорического свойства о мужицком саботаже, озверении. Тут многое объясняется просто грубыми приемами художественного рисунка. Но главное, на наш взгляд, это какие-то смещенные понятия.

Нет, по третьей книге "Брусков" очень трудно судить об истории.

Художественным документом эпохи, запечатлевшим события во всех подробностях, является "Поднятая целина", книга совершенно иного уровня по идеологической ясности, объективности, точному анализу, осведомленности о жизни крестьян.

У Шолохова деревня другая: она за Советскую власть, политику партии, за новое. Это в ней ведущее, побеждающее.

Наступило время сплошной коллективизации. В села едут агитаторы, двадцатипятитысячники - рабочие с заводов. Задание их было трудное: объединить деревню, разобраться в ее хаосе, противоречиях, загадках психологии крестьян, уничтожить эксплуатацию, начать техническое перевооружение сельского хозяйства. Это значило: приблизить деревню к городу, упрочить союз рабочего класса и крестьянства, поставить на ноги обездоленных и неимущих, создать им условия для человеческого существования.

Так вот и оказался путиловский слесарь Семен Давыдов, одетый по-городскому - в фуражке и ботиночках, - далеко от Ленинграда, в донской степи, на ветру и сырой изморози, в тавричанских санях. Дорога - длинна и безлюдна. Мелькают по сторонам засыпанные снегом макушки чернобыла и татарника. Видно, как мышкует лисица. Вот и казачий хутор... Отныне здесь Давыдов будет жить и работать.

В деревню въезжали разные люди и по-разному. Были серьезные, понимающие свой долг организаторы. Были и портфельщики. Ипполит Шалый рассказывает об одном:

"Приняли мы его с хозяйкой хорошо, как дитя родного, но он ни с моей старухой, ни со мной ничуть не разговаривал, считал для себя за низкое. За стол садится - молчит, из-за стола встанет - молчит и уйдет - молчит. Что ни спрошу у него про политику или про хозяйство, а он в ответ буркнет: "Не твое дело, старик". На том разговор и кончится".

Приезжали уполномоченные, которые, выйдя из саней, пробегали с портфелем мимо людей, в сельский Совет.

По первым же приметам, как только Давыдов подъехал, хуторяне определили: свой человек. Сам распрягает лошадь, охотно перекидывается шутками, угощает папиросами. Да и руки его не отличаются от мужицких - совсем как у кузнеца. Такого крестьяне принимают всерьез. Пусть для Давыдова это новая среда, но общность психологии трудовых людей сближает их и ведет к общему делу.

За годы существования Советской власти рабочий класс для крестьян стал действительно старшим братом, организующей силой. Давыдова слушают. Ему верят. Никакого принципиального противоречия с городом нет и не может быть. Рабочего двадцатипятитысячника сразу обступают активисты, бедняки, бывшие красноармейцы, партизаны. Павел Любишкин на собрании после Давыдова говорит:

"Чего ты, чудак, нас за Советскую власть агитируешь? Мы ее в войну сами на ноги тут ставили, сами и подпирали плечами, чтоб не хитнулась. Мы знаем, что такое колхоз, и пойдем в него. Дайте машины"!

"Тридцать два человека - гремяченский актив и беднота - дышали одним дыхом". Они понимали, что нет и не может быть иного выхода, как только объединиться, уничтожить эксплуатацию крестьян кулачеством, переложить непомерную тяжесть труда на плечи машин. Слова Давыдова о тракторе, на котором можно за сутки поднять столько же земли, сколько на лошадях одним плугом за всю осень, собрание принимает с радостью. Крестьяне-бедняки - за принципы социализма. Почти каждого к этому подводил собственный опыт.

Андрей Размётнов знал, что такое горькое унижение: казак, а на службу поехал на коне и в обмундировании, которые подарило ему общество. За это станичное правление взяло у Андрея пай. Он заслужил на германской три Георгиевских креста, получил за них деньги и посылал жене и матери. "Тем и жила со снохой старуха, чью старость, соленую от слез, поздновато пришлось Андрею покоить". Затем лихая расправа белых казаков над женой. Смерть ребенка. Бедная жизнь.

Знал Демид Молчун, что такое обездоленность. "Жил он на отшибе в конце хутора, был работящим и по силе первым во всей округе. Но как-то пятнила его судьба обидами, обделяла, как пасынка... Он пять лет жил у Фрола Дамаскова в работниках... Не успел обстроиться - погорел..." И мудрено ли, что этот человек ушел в себя, всю жизнь молчал "и обычно только отвечал на вопросы собеседника, улыбался виновато и жалостно".

Знал, что такое безвыходность, и Демка Ушаков. Когда раздавали отобранное у кулаков имущество, "жененка Демки Ушакова обмерла над сундуком, насилу оттащили... А как же ей, сердяге, было не обмереть, когда она за всю свою горчайшую жизнь доброго куска ни разу не съела, новой кофтенки на плечах не износила?"

В истлевшие пеленки да овчинный лоскут заворачивала грудных, а сама все лето ходила в одной юбчонке... И теперь она просит:

"Родимые!.. Родименькие!.. Погодите, я, может, ишо не возьму эту юбку... Сменяю... Мне, может, детишкам бы чего... Мишатке... Дуняшке... - исступленно шептала она..."

Эти сцены напоминают ту песню, которая распевалась на всех деревенских пирушках о доле бедняка:

Не твоя ль жена в лохмотьях, 
Ходит босиком?

Тут же менял свое латаное-перелатаное Любишкин. "Дрогнули у атаманца усы, затряслись руки... Уж он выбирал, выбирал пиджак - сорок потов с него сошло!"

Макар Нагульнов еще юным увидал, какую рознь - до тяжких преступлений - вносила в жизнь частная собственность, как она уродовала души людей. Он прошел через мировую войну - "газы нюхал, был отравленный", геройски сражался в гражданскую войну.

Мать Кондрата Майданникова учила сына в детстве: "Бог бедным терпеть велел... Молись богу, Кондратка! Твоя молитва скорей долетит". Но дорога его оказалась совсем другой: стойко защищал страну от интервентов и "давно уже не верит в бога, а верит в коммунистическую партию, ведущую трудящихся всего мира к освобождению, к голубому будущему". Он знает, что такое помощь кулака Лапшинова: занял две меры - отдай три. Помучила нужда и Кондрата.

Беды, несчастья обрушились и на Щукаря: Горькую жизнь его чувствуешь и сквозь юмор.

На глазах всего народа наглели, богатели, бесчинствовали хуторские богачи. Титок Бородин купил в голодный двадцать второй год просторный дом - за яловую корову и три пуда муки. Обстроился на вечность. Работников морил голодом, изнурял трудом... Совсем осатанел... Нажил таким способом мельницу-ветрянку, паровой двигатель, начал налаживать маслобойку, торговал скотом.

Видел хутор, как наживался и Лапшинов: ссужал под лихой процент, разорял людей, скупал ворованное, перепродавал краденых лошадей, "брал все, что плохо лежало", даже прихватывали его с чужими копнами.

Фрол Дамасков, что объединил вокруг себя кулаков, за молотьбу требовал восьмой пуд.

Беднота натерпелась. У всех было только одно решение: "Кулаков громить ведите", "Жилы кулаку перережьте... Отдайте нам его машины, его быков, силу его отдайте, тогда будет наше равенство! А то все разговоры да разговоры "кулака унистожить", а он растет из года в год, как лопух, и солнце нам застит". Беднота убеждена: кулацкое - значит награбленное...

Красный партизан Любишкин и после революции никак не выбьется из нищеты. Он видел, как и при Советской власти, несмотря на политику ограничения, жирели нэпманы, кулаки. Любишкин говорит на собрании: "Землю дозволили богатым в аренду сымать, работников им дозволили нанимать. Это так революция диктовала в восемнадцатом году? Глаза вы ей закрыли! И когда говоришь: "За что ж боролись?", то служащие, какие пороху не нюхали, над этими словами надсмехаются, а за ними строит хаханьки всякая белая сволочь! Нет, ты нам зубы не лечи! Много мы красных слов слыхали".

Линия Советской власти на уничтожение эксплуатации в деревне находит дружную поддержку народа.

Размётнов заявляет Лапшину во время раскулачивания:

"Слеза твоя не дюже жалостная. Много ты людей пообижал, а теперь мы сами тебе прикорот даем, без бога".

Шолохов правдиво передает настроение бедноты - боевое, наступательное, решительное.

Опыт жизни сроднил с Советской властью и середняка.

...В первой книге Шолохов параллельно развертывает два описания: Гремячий Лог и Москва. В Гремячем стынет глухая тишина, искрятся снежные бугры, в балках пролиты густо-синие тени, тянутся к небу раины, звенит родниковая струя, заяц на кормежке гложет, скоблит ветку. На зорьке шуршат в левадах голые ветви тополей, мычат телята... В Москве - шум, движение, грохот. Половодье электрических огней. Трепещет и свивается полотнище красного флага над Кремлем.

Кондрат не спит ночью, вспоминает Москву. Был он на Всероссийском съезде Советов. "Глянул на Мавзолей, на победно сияющий в небе красный флаг и торопливо сдернул с головы буденовку. С обнаженной головой, в распахнутом домотканом зипуне стоял долго и недвижно..." И теперь мысли его обращены к Москве:

"Полночь. И мнится Кондрату ликующее марево огней над Москвой, и видит он грозный и гневный мах алого полотнища, распростертого над Кремлем, над безбрежным миром, в котором так много льется слез из глаз вот таких же трудяг, как и Кондрат, живущих за границами Советского Союза".

Крестьянин за эти годы вырос политически, он мыслит масштабно, смотрит в будущее, по-деловому решает сложные вопросы общенародного значения. Объединились, сдружились навек - Гремячий Лог и Москва.

Кондрат доложил собранию всю середняцкую арифметику - доходы от хозяйства, которые никак не сходились с расходами, и спросил: "Можно мне так дальше жить?" Этот вопрос был понятен каждому труженику. И все же путь середняка был мучительным даже при полном понимании того, что выхода другого нет. Смущало: установится ли порядок в коллективе, не появится ли пагубное безразличие к земле, скоту, инвентарю, не будет ли так, что Тит да Афанас, разымите нас...

Была коммуна, организованная еще в двадцатом году. Но из нее вышел даже Макар Нагульнов, потому что, как он рассказывает, "она впоследствии времени распалась от шкурничества".

Не получилось в хуторе и с товариществом по совместной обработке земли, куда вошла одна "горькая беднота". "Это есть, - определяет Нагульнов, - одно измывание над коллективизацией и голый убыток Советской власти", "они порченую ведут политику, и я их давно бы разогнал за то, что они подлегли под Советскую власть, как куршивый теленок, сосать - сосут, а росту ихнего нету. И есть такие промеж них мнения: "Э, да нам все равно дадут! А брать с нас за долги нечего". Отсюда у них развал в дисциплине, и ТОЗ этот завтра будет упокойником". Председатель Аркашка Лосев, по прозванию Менок, вконец разорил хозяйство, променял племенного быка на мотоцикл. Крестьянин своим цепким практическим умом взвешивал все это.

Ни в одном из произведений о коллективизации нет такого всестороннего освещения этой проблемы, как в "Поднятой целине". Писатель характеризует экономику, приводит цифровой материал, вводит читателя в обстановку деловых обсуждений. Обычно это в других книгах или совсем отсутствовало, или представало в чрезмерно оптимистическом успокоительном виде. Сошлись, дескать, крестьяне: у одного плуг, у другого - лошадь, у третьего - семена. Сложились, договорились - и вот она, коммуна... Но когда начиналось практическое осуществление большой задачи, требовался подход более точный. А в некоторых повестях и романах, смотришь, герой, стоило ему только задумать это, сооружает электростанцию в селе, оросительную систему, заменяющую дождь. Если же что-то шло туго, неорганизованно, то виной всему - косность мужицкая, застой, лень, несознательность...

Организация труда... Это был для крестьян, умеющих ценить время, сезон, земледельческий календарь, главный вопрос. Каждый прикидывал: точно ли будет учитываться труд, качество, как быть с нормами, возможно ли будет проявить в полной мере личную инициативу, оставаться таким же полноправным распорядителем в делах, будут ли по-настоящему, умно вести хозяйство.

Особенно волнует все это середняка. Он лучше других понимал, насколько точно должен работать хозяйственный механизм и как опасен при этом лодырь, рвач, бездельник, не умеющий запрячь лошадь. Казак Ахваткин говорит:

"У нас, ишо темно - встаешь, пашешь. До ночи сорок потов с тебя сойдут, на ногах кровяные волдыри с куриное яйцо, а ночью быков паси, не спи: не нажрется бык - не потянет плуг. Я буду стараться в колхозе, а другой, вот как наш Колыба, будет на борозде спать... Колыба всю жизнь на пече лежал".

Кондрат Майданников про себя рассуждает:

"Как будет в колхозе? Всякий ли почувствует, поймет так, как понял он, что путь туда - единственный, что это - неотвратимо?.. И еще думал: "А куда же ягнят, козлят сведем? Ить им хата теплая нужна, большой догляд... А коровы? Корма как свозить? Потеряем сколько. Что, если разбредутся люди через неделю же, испугавшись трудного?"

Крестьянин, беспокоясь о скотине, не знает покоя ни днем, ни ночью. Майданников понимает, что при ином отношении дело не пойдет.

"Бывало, прежде весь день напролет у него занят: с утра мечет корм быкам, корове, овцам и лошади, поит их; в обеденное время опять таскает с гумна в вахлях сено и солому, боясь потерять каждую былку, на ночь снова надо убирать. Да и ночью по нескольку раз выходит на скотиний баз, проведывать, подобрать в ясли наметанное под ноги сено. Хозяйской заботой радуется сердце".

Но вот первые шаги в новом хозяйстве, и картина вырисовывается не такой уж благоприятной. Строят сарай. Кондрат долбит пешней смерзшуюся землю. Рядом - Любишкин, Нагульнов. И пока все... "Размётнов, поглядывая на Кондрата, спросил:

- Ты чего насупонился? Радоваться надо, гляди, как хутор оживел, будто муравьиное гнездо тронулось.

- Радоваться нечего спешить. Трудно будет, - сухо отозвался Кондрат.

- Чем?

- И с посевом и с присмотром за скотиной. Видал вон: трое работают, а десять под плетнем на прицыпках сидят, цигарки курят...

- Все будут работать! Это попервоначалу. Кусать нечего будет - небось, меньше курить будут".

Майданников понимает, как много надо усилий, чтоб наладить труд, преодолеть силу привычки, перевоспитать психологию мелкого собственника. Вез Семен Куженков сено к колхозному сараю. По своему ротозейству перевернул воз. Сам ходит как неживой. Сено травит не по-хозяйски: пустил быков в вольную, они не столько съели, сколько потолочили. Отвечает:

"Оно теперича не наше, колхозное".

Прибегает с поля в хутор бригадир Любишкин в страшной тревоге и кричит:

"Ничего не выходит!"

Поехал Давыдов в поле - убедился: дело идет плохо. Атаманчуков на вопрос, можно ли пахать при дожде, отвечает:

"У хозяев нельзя, а в колхозе надо..."

Это, конечно, рвач. Но от Шолохова не уходит и другая сторона. Атаманчуков оказывается совершенно безразличным к тому, что его исключили из колхоза:

"- Сделайте одолжению! Сам уйду! Я не проклятый, чтобы вам тут жизню свою вколачивать. Силу из себя мотать за-ради чего не знаю! - пошел, посвистывая, к стану".

"За-ради чего..." Этот вопрос поставлен уже в первой книге. Честнейший человек Ипполит Шалый жалуется Давыдову: не очень щедро вознаграждают его за труд, мастерство, проворство.

"Они мою работу никак не хотят учитывать. День провел я в кузнице - пишут трудодень. А там работал я или цигарки крутил - им все равно. Я, может, за день на ремонте пять трудодней выработал - все равно пишут один. Хучь пополам переломись возле ковалда, а больше одного трудодня не заработаешь. Так что от твоей оплаты, парень, не дюже разжиреешь, живой будешь, а жениться не захочешь".

Действительно, если вспомнить первое время коллективного труда, то какой помехой сразу же стал примитивный учет, обезличка. Это были организационные промахи, недосмотры, недодуманность, но как они снижали настроение людей.

Шолохов, опираясь на факты, говорил о трудностях первой и второй колхозной весны, неполадках, упущениях, бесхозяйственности еще раньше, в заметках и очерках, когда объезжал правобережье и левобережье Дона, бывал на станах, в бригадах, на совещаниях и сам видел это. Организация порядка в новом деле, ответственность за хозяйство, землю, скот, инвентарь, производительность труда, заинтересованность в работе - вот что выдвигал тогда Шолохов как неотложное в колхозном деле.

Коммунисты и актив в Гремячем немало сделали, чтоб сплотить людей, создать колхоз, организованно провести весенний сев, преодолеть огромные трудности. В "Поднятой целине" проблема руководства массами едва ли не главная.

Что помогает Давыдову вести за собой народ?

Идейная вооруженность, правильность политической линии, принципиальность, демократизм, деловитость, такт. Он приезжает в хутор со своим слесарным инструментом. Ремонтирует инвентарь, пробует пахать. Он вместе с народом в поле, на стану, хотя Размётнов убеждает его, что место председателя колхоза - в правлении. Он везде, где опасно, трудно. Быт его ничем не отличается от крестьянского, только, может, еще более неустроенный.

Давыдов самокритичен, он умеет осознать свои ошибки и быстро исправить их, забывает личные обиды. Удержать на своей стороне народ, предотвратить новые эксцессы - вот чем руководствуется Давыдов, когда он говорит: "Большевики не мстят, а беспощадно карают врагов; но вас, хотя вы и вышли из колхоза, поддавшись уговорам кулаков, хотя вы и расхитили хлеб и били нас, - мы не считаем врагами. Вы - качающиеся середняки, временно заблужденные, и мы к вам административных мер применять не будем, а будем вам фактически открывать глаза".

И это дошло до народа. Один хуторянин отвечает:

"Ить нам вместе жить... Давай, Давыдов, так: кто старое помянет, - тому глаз вон!"

Давыдов тоже понимает, что им вместе жить... Поэтому у него хватает терпения выслушать каждого, разубедить богомольцев, когда они просят разрешить молебен на полях по случаю засухи, не прерывает россказни надоедливого деда Щукаря, умеет приласкать ребенка, послушать бывалых людей.

Так постепенно исчезают недоразумения. Старик Обнизов пошутил над Давыдовым. "И тут в школе грянул такой добродушнейший, но громовой хохот, что в лампах заметались язычки пламени... Смеялся и Давыдов". Одному Макару казалось, что нет на собрании "никакой сурьезности". Но она была - в самом этом смехе, добродушии, спаде напряжения.

Веселее становился и Давыдов, даже сентиментальнее. Он прослезился по случаю благополучного исхода родов у одной казачки, охотно принимает приглашение на свадьбу. Вот почему Давыдов, талантливый организатор и обаятельный человек, стал любимым героем.

Смысл этого образа значителен. Известно, руководство - это всегда акт творческий, оно требует точной ориентировки, учета всех сложностей. А так как