VIII. Люди в огне
В психологии солдата - правда о войне
Черты национального гения
Почему они смеются?
В свете историзма и типизации
Книги Шолохова - летопись народная
Великая Отечественная. Священная...
Война.
Покидают родные курени, уходят на фронт хлеборобы, трактористы, табунщики.
Дюжий парень в аккуратно заштопанном комбинезоне, к нему припала смуглолицая, с заплаканными глазами: "Не дали нам с тобой мирно пожить..."
А он ей грубовато-деловыми словами, в которых столько затаенной тоски по мирному житью, по мирной работе: "Как приедешь домой, скажи бригадиру вашему, что если они будут такие копны класть, какие мы видели дорогой возле Гнилого лога, так мы с него шкуру спустим. Так ему и скажи!.."
Хоть еще минуту пожить этим, вчерашним, хоть так понадеяться: может, совсем скоро вернемся, и уж тогда зададим жару нерадивому бригадиру. Вернемся ведь?
Бывший батареец, красный партизан, уходит на фронт добровольцем: "В одну часть с сыном, чтобы вместе громить фашистскую сволочь..." И даже древний, весь позеленевший от старости дед, способный работать разве что сидя, а тоже: "У меня три внука на войне, с германцами бьются, и я им должен хоть чем-нибудь пособить..."
Все это в первом военном очерке Шолохова - "На Дону".
На Дону, в казачьем краю, который теперь целиком живет войной. Военная жатва, степь в синих дымках, смешанных с белесой ржаной пылью. Муж, готовясь отправиться в Действующую армию, обучает управляться с комбайном жену. Но если ей под силу комбайн, так, может, и на танке потянет? "Детей у нас нет, воевать вполне возможно..." Колхозники, сберегая бензин для фронта, пересели на старые лобогрейки, с отвычки ломают спины... И призывники, завтрашние фронтовики - их зорко схваченные лица, фигуры...
Это очерк "В казачьих станицах", помеченный тем же 1941 годом.
Другие очерки. "На Смоленском направлении". "Гнусность". "По пути к фронту". "Первые встречи". "Люди Красной Армии". "Военнопленные". Очерк "На юге". И сразу ставшая знаменитой "Наука ненависти", - по свидетельству Николая Тихонова, она "читалась всей армией".
Потом, после победы, словно обобщит публицистику военных лет "Слово о родине" (1946) - этот реквием, или, скорее, гимн родной земле. Здесь - о дорогих могилах, о счастье тех, кто вернулся с невиданной этой войны. Исповедальность, высоко вознесенное трепетное горько-счастливое чувство, - и тут же бытовая, обстоятельно детализированная сценка, откровенно переданный "соленый" мужской разговор, - не сразу определишь литературный жанр этого "Слова".
Писатель говорит, что страшные жертвы, понесенные народом в войне, не принизили его жизнестойкости, бесчеловечность войны не заслонила высоты человеческого подвига. Речь о гуманизме, о любви к людям, но где-то голос писателя вдруг словно пресекается, и уже не скорбные или ликующие, а по-прежнему, как в дни войны, яростные ноты звучат в нем, - Шолохов обращает взор к тем, кто захотел бы повторить страшный опыт Гитлера.
"В прошлом году на Дону я видел символическую картину: полузасыпанный окоп, рядом - немецкая каска, в окопе - прикрытый истлевшими серо-зелеными лохмотьями, полулежащий скелет убитого гитлеровца. Карающий осколок советского снаряда рассек ему лицо. Рот его с выбитыми зубами был полон плодородного позема. Из него уже тянулась к стенке окопа курчавая веточка повители, унизанная голубыми и розовыми цветочками... Да, у нас много плодородной земли. И ее с избытком хватит, чтобы набить ею рты всем, кто вздумает перейти от разговора о тотальных схватках к действию".
Военная публицистика Шолохова - очерки, статьи, выступления - долгое время была разбросана по газетам, брошюрам.
Ей не уделялось того внимания, какого она заслуживает. Не были систематизированы, сведены единым исследованием материалы четырех военных лет. И не только четырех - и после победы тема минувшей войны на долгие годы остается главенствующей в шолоховском творчестве.
Взятые все вместе, как некая творческая целостность, эти материалы убедительно говорят, сколь велик вклад Шолохова в литературу об этой войне, в какую выразительную художественную реальность пересоздалось все то, что довелось увидеть и пережить полковому комиссару, а затем полковнику Михаилу Александровичу Шолохову, участнику войны с первого ее и до последнего дня.
Произведения разных жанров, словно фрагменты художественной мозаики, складываются в большую картину войны, где есть все о 1941-м и 1945-м. Первые трагические дни, когда на страну обрушился вероломный удар из-за угла. Трудовой тыл - колхозы, шахты Донбасса. Передовая - кровавые бои за каждую пядь. Черная пора отступления - война захлестнула Донщину, родной казачий край, вышла на Волгу... Враг едва ли не во всех возможных обличьях: яростно несущийся в танках, бесчинствующий в концлагерях для русских пленных, наконец, в очерке "Военнопленные", - и сам в плену...
Потом - страницы, посвященные великой Победе. Потом - рабочая страда восстановления.
Война, буквально во всех ее горьких аспектах и героических этапах.
Бывает полезно взглянуть на тот же материал не только с "тематической" точки зрения, но и с другой - человековедческой. Заметить, как все укрупняется в глазах художника фигура солдата Великой Отечественной, советского человека, спасшего планету от фашистской чумы. Как вырисовывается его душевный мир - в сложном многообразии и динамике.
Сначала это всего лишь штриховые наброски самых разных характеров и типов в первых статьях и очерках.
В рассказе "Наука ненависти" (1942) уже встает крупно образ одного из самых что ни есть непосредственных участников войны - лейтенанта Герасимова ("как он орудует штыком и прикладом, знаете ли, это страшно!").
В критике отмечалась некоторая нравственно-психологическая "зауженность" этого рассказа: герой-де, как он предстает в своей беседе с корреспондентом, вся его история (первые бои, плен, снова возвращение в строй) насквозь проникнута лишь одним-единым чувством - ненавистью. Ни на что другое его души уже не остается.
Что ж, и в самом деле психологический лейтмотив рассказа в высшей степени отчетлив - ненависть, и еще раз ненависть! "Но вдруг он умолк, и лицо его мгновенно преобразилось: смуглые щеки побледнели, под скулами, перекатываясь, заходили желваки, а пристально устремленные вперед глаза вспыхнули такой неугасимой, лютой ненавистью, что я невольно повернулся в сторону его взгляда и увидел шедших по лесу от переднего края нашей обороны трех пленных немцев..."
"Ненависть всегда мы носим на кончиках штыков", - строка из этого рассказа - после опубликования его в "Правде" и "Красной звезде" - стала крылатым афоризмом, ее повторяли как пароль все военные годы.
Можно много говорить о том, почему именно ненависть становится лейтмотивом первого военного рассказа Шолохова, а можно сказать одно: этот рассказ был написан летом 1942 года и читали его те, кто отбивался от немцев на Кавказе и насмерть стоял в Сталинграде, прижавшись спиной к Волге. Его читали в захлестнутом блокадой Ленинграде и под многострадальным, истекающим кровью Ржевом.
На долю лейтенанта Герасимова, героя рассказа, выпало такое, что и впрямь могло превратить душу в пылающий факел мести, бед хватило бы на три войны: плен, побеги, партизанская война, не считая всего того, что выпадает просто фронтовику, человеку на передовой линии огня. В плену его пытали, давили забавы ради танками, морили голодом, избивали смертно: "Я упал, он долго бил меня ногами в грудь и в голову. Бил до тех пор, пока не устал. Этого фашиста я не забуду до самой смерти, нет, не забуду! Он и после бил меня не раз, как только увидит сквозь проволоку меня, приказывает выйти и начинает бить, молча, сосредоточенно..."
Потому, собственно, рассказ и называется - "Наука ненависти".
Каждое шолоховское произведение по-своему исторично. И этот рассказ со строгой точностью запечатлел самое главное в мирочувствии советских людей в то лето 1942 года: "Тяжко я ненавижу фашистов за все, что они причинили моей родине и мне лично..."
И все же Шолохов не был бы Шолоховым, если бы и в этой ситуации, в рассказе, так отчетливо характеризуемом временем написания и суровостью "социального заказа", - даже здесь не сказал бы о человеке значительно больше и шире, чем требовалось в тот час.
Он славит ненависть, но в шолоховском понимании это чувство отнюдь не однозначно - оно несет в себе и горечь развеянных иллюзий, неумной бравады самых первых дней ("черт возьми, с таким противником даже интересно подраться"), тут и сложность отношения к тому природному добродушию, что в судьбе того или иного солдата может обернуться немалой бедой, а вместе с тем говорит о прекрасных чертах национального характера ("бойцы мои к этому времени остыли от боя, и вот каждый из них тащит пленным все, что может: кто - котелок щей, кто - табаку или папирос, кто - чаем угощает. По спине их похлопывают, "камрадами" называют: за что, мол, воюете, камрады?").
Эта ненависть родилась из горя, чужого вероломства, из крови и смертей, она напитана несчастьями до предела. И все-таки даже она, такая, неотторжима от Других человеческих чувств. Неотделима от гордости ("просто я не хотел, не мог умереть лежа, понятно? Я собрал все силы и встал... Ну, убивайте, сволочи! Убивайте, а то сейчас упаду"). От высокого мужества, от истинного патриотизма неотделима: "...запел "Интернационал", мы подхватили... часовые открыли стрельбу... Это были слезы не только радости, но и гордости за наш народ... Не на тех напали, это я прямо скажу".
Примечательны самые последние строки этого кипящего гневом рассказа: в них речь не о чем другом - о любви!
"...Всем сердцем люблю свой народ" - с искренней исповедальностью говорит герой. Человек в огне, он яснее любого другого видит, что "и воевать научились по-настоящему, и ненавидеть, и любить. На таком оселке, как война, все чувства отлично оттачиваются".
Тем больший смысл получает экспозиция "Науки ненависти" - образ могучего дуба, разбитого снарядом. Кажется, погибла зеленая жизнь, полдерева превратилось в сухостой, но по весне все-таки ожили нижние ветви, полощущиеся в текучей воде, покрылись свежей листвой...
Так что и первый военный шолоховский рассказ нельзя прочесть однозначно.
Иное дело, что его можно сравнивать с другими шолоховскими произведениями, где еще выразительней умение писателя дать всю полноту человеческой души, всю сложность жизни на войне. Именно это бросается в глаза на страницах "Они сражались за Родину", публикация которых началась в 1943 году. Их эпический "замах" дал основание американскому литературоведу Стенли Эдгару Хаймену (да и не только ему одному) предположить, что "самым сильным претендентом на новую "Войну и мир" является, по-видимому, Михаил Шолохов... Теоретические предпосылки у него имеются в большей степени, чем у кого-либо другого"1.
1 (Стенли Эдгар Xаймен. Новая "Война и мир", Размышления. - "Знамя", 1945, № 9)
Ныне стал известен общий замысел этого третьего большого произведения Шолохова, над которым писатель продолжает работать и по сей день. Опубликованы только главы (по-видимому, составляющие костяк первого тома), что, однако, не мешает существовать им самостоятельной книгой, вызывающей постоянный интерес читательской массы (как не помешало, кстати сказать, и кинематографистам, талантливому "популяризатору" Шолохова на экране Сергею Бондарчуку вместе с Шукшиным, Тихоновым, Лапиковым, Юрием Никулиным, Бурковым, Мордюковой, Шукшиной-Федосеевой и другими - создать фильм, отличающийся цельностью и несомненной завершенностью коллизии).
Шолохов мыслит роман как трилогию: если первая книга это горькие дни отступления в донских степях, а вторая - героический Сталинград, дни великого перелома в войне, то с героями романа в третьей книге - кто знает - мы можем встретиться то ли в освобождаемой Украине, то ли в Берлине, а может, и совсем уже в наших днях.
Но, как сказано, и сегодня уже живет книга - та, что лежит перед нами с подзаголовком "Главы из романа". Она есть художественно значительное явление отечественной прозы. Написанное Шолоховым о тех, кто бился за Родину, проверено теперь уже не просто годами, но десятилетиями, получило заслуженную оценку критики, теории, широкого читателя и зрителя.
Прежде всего эта книга рождает мысль о достоверности изображения. "Они сражались за Родину" - уникальное писательское свидетельство об одном из самых драматических моментов во всей войне, если не сказать, всей истории народа и государства - о лете 1942 года на Дону...
Шолоховская картина 1942 года, которую он стал писать тут же, в дни самих боев, поражает откровенностью рассказа о всех трудностях, какие выпали тогда на долю наших людей, нашей армии, испытываемой бедой. Написано так, будто произведение и в самом деле прошло "отстой" во времени. В те первые годы немало появлялось повестей и рассказов, сверхзадачей которых было еще и научить бойцов не бояться вражеских танков, пособить в горе человеку, получившему на войне увечье, показать дела юных пионеров в тылу и женщин, оставшихся во главе колхозного производства; это были важные, по-своему очень необходимые тогда произведения. Но шолоховское повествование явно обращено не просто к данному дню, но к большой эпохе, - его писала рука, уже создавшая "Тихий Дон" и первую книгу "Поднятой целины".
Книга "Они сражались за Родину" в войну явилась одной из тех, после которых иным бойким перьям все труднее было поставлять литературную "клюкву" на счет фронта, самочувствия человека на передовой, - какие бы оттенки в этой "клюкве" ни преобладали - густо-черные или сияюще-розовые.
Перечитывая шолоховские главы, то и дело возвращаешься к мысли: ведь это было тогда написано!
О трудностях, ошибках, о хаосе во фронтовой диспозиции ("по степям бродят какие-то дикие части, обстановки не знает, должно быть, и сам командующий фронтом, и нет сильной руки, чтобы привести все это в порядок... И вот всегда такая чертовщина творится при отступлении!"). И вместе с тем - о подвиге на передовой. Шолохов тогда так его написал, что стал виден не только пламень души, но и реальная мука, и весь ужас разъятой смертельным металлом человеческой плоти:
"Опираясь на левую руку, капитан полз вниз с высоты, следом за своими; правая рука его, оторванная осколками у самого предплечья, тяжело и страшно волочилась за ним, поддерживаемая мокрым от крови лоскутом гимнастерки; иногда капитан ложился на левое плечо, а потом опять полз. Ни кровинки не было в его известково-белом лице, но он все же двигался вперед и, запрокидывая голову, кричал ребячески тонким, срывающимся голоском:
- Орелики! Родные мои, вперед!.. Дайте им жизни!"
Сурова правда о нашем отступлении до Волги - шаг за шагом, день за днем. Не умильный поселянин с прощающей улыбкой провожает вынужденно отходящую армию, а остроязыкая старуха с проклятьями бросается на Лопахина: "- Меня, соколик ты мой, все касается. Я до старости на работе хрип гнула, все налоги выплачивала и помогала власти не за тем, чтобы вы сейчас бегали, как оглашенные, и оставляли бы все на позор да на поруху..."
Высока сознательность советских бойцов, но вот под ураганным огнем истово молится неведомому богу бывший передовой механизатор Звягинцев. И мертвый после артобстрела сад с "первозданным запахом безвременно вянущей листвы и недоспелых плодов", нет, не просто пленительное увядание являет собой, - все это смешано еще и "с прогорклым духом горелого железа и смазочного масла, жженого человеческого мяса, смердящей мертвечины"... И подбитый танк вырастает перед взором читателя в такой реальности, какая только может открыться автору воочию: "Ослепленный и полузадушенный дымом водитель, наверное, плохо видел: на полном ходу танк попал в пустой заброшенный колодец, ударился о выложенную камнем стенку и, накренившись, приподняв дышащее перегретым маслом черное днище, так и застрял там, обезвреженный, ожидающий гибели... Все еще с бешеной скоростью вращалась левая гусеница его, тщетно пытаясь ухватиться белыми траками за землю, а правая, прогибаясь, повисла над взрытой землей, бессильная и жалкая".
Неприкрашенная правда о том, как это действительно было. И в ней, этой правде, среди прочего легко просматривается еще одно: война войной, а солдаты на войне спят, едят, ссорятся и мирятся, "качают права", разными путями добывают обувь, случается, даже ухлестывают за молодками во встречных хуторах. И есть среди них и ловчилы, и трусы, и выжиги, и довольно нахальные молодцы.
Часто повторяют афоризм, что на воине-де, в час жестоких испытаний, от человека отлетает все мелочное, суетное... А вот от шолоховских героев ничего такого не "отлетает", все при них, что принесено с собой из недавней мирной жизни. Только разве что сама эта жизнь вспоминается каждую минуту такой невообразимо прекрасной, такой светлой, что даже страшно становится, как можно было не ценить ее, не славить ежеминутно это самое простое, самое натуральное...
"Рыжие, пятнистые телята лениво щипали выгоревшую траву возле плетней, где-то надсадно кудахтала курица, за палисадниками сонно склоняли головки ярко-красные мальвы, чуть приметно шевелилась занавеска в распахнутом окне. И таким покоем и миром пахнуло вдруг на Николая, что он широко открыл глаза и затаил вздох, словно боясь, что эта знакомая и когда-то давным-давно виденная картина мирной жизни вдруг исчезнет, растворится, как мираж в знойном воздухе..."
Правда о фронтовой действительности - в подробности, случае, бытовой детали, общей картине, суждении героя. Но всего разительней - в психологии бойцов, как она изображена в шолоховских главах. Художник дал нам внутренне все пережить: состояние изнурительного марша, молитву под бомбами, безумие боя, боль на операционном столе, мгновение перед смертью...
Сцена, где почти поминутно зафиксированы мысли и эмоции Ивана Звягинцева в бою, похожа на редкостную "психологическую кардиограмму" грозной фронтовой ситуации.
Шолохов не устает повторять о том, как многосложна человеческая душа - даже на войне, в самых разных обстоятельствах.
Вот движется Николай Стрельцов в походной колонне, оставляющей очередной хутор, хмуро перебрасывается с соседом словом-другим, а то, что творится в эту минуту у него на сердце - поистине невидимая миру коловерть, где и нестерпимое горе отступления, и злость на проклятую "романтику войны", и холодок смутного предчувствия - уж не в окружении ли полк? "Но настолько сильна была горечь перенесенного поражения, что даже эта пагубная мысль не вызвала в его сознании страха, и, махнув на все рукой, он с веселой злостью подумал: "Э, да черт с ним! Скорее к развязке!..."
И в этот вихрь разнородных чувств врывается вдруг видение белоголового мальчика, пасущего за околицей гусей. Он поразительно похож на сынишку Стрельцова, о судьбе которого отец давно уже ничего не знает, и Николай в суеверном страхе отводит от него глаза ("перед боем не нужны ему воспоминания, от которых размякает сердце"). Он заставляет себя мысленно пересчитывать патронный свой запас, отвлекает сердце как может, но в последнюю минуту все-таки не выдерживает, оглядывается:
"...мальчик, пропустив колонну, все еще стоял у дороги, смотрел красноармейцам вслед и робко прощально помахивал поднятой над головой загорелой ручонкой. И снова, так же, как и утром, неожиданно и больно сжалось у Николая сердце, а к горлу подкатил трепещущий, горячий клубок..."
Три постоянных психологических проекции: Стрельцов - Лопахин - Звягинцев - дают полноту эмоциональной картины всего переживаемого бойцами. Шолохов искусно пользуется этой своей любимой композицией "триады", за которой теперь и богатейший опыт "Поднятой целины", и еще раньше опробованное в "Тихом Доне" - правда, несколько в иной компоновке, но все равно по принципу психологической "триады" - я имею ц виду друзей в юности однохуторян Григория Мелехова, Митьку Коршунова и Михаила Кошевого, чьи дальнейшие жизненные пути, внимательнейшим образом прослеженные автором, в конечном счете явили собой разные "варианты" судьбы казачества в годы революции.
Судя по всему, в "Они сражались за Родину" "триада" еще не замыкает круг главных героев повествования, - по отдельным высказываниям автора видно, что есть у него необходимость обратиться и к другим крупным фигурам. Причем симптоматично, что такая необходимость вызывается задачей именно социально-психологического исследования, Шолохов это подчеркивает специально: "Знать психологию солдата, его ратный труд, его чистое сердце и моральную выдержку, его твердость необходимо каждому, кто берется писать о нем. Есть у меня во второй книге "Они сражались за Родину" генерал, брат Николая Стрельцова. Книга еще в работе, но мне важно психологию, мир и чувства этого человека соотнести с делами времени". Эта же мысль высказывалась Шолоховым и в связи с поисками кинематографистов, работавших над экранизацией "Они сражались за Родину": "Режиссер принял правильное решение: показать психологию солдата, его внутренний мир, его мужание и закалку в суровых испытаниях войны"1.
1 (Беседа с корреспондентом "Правды" - В сб.: "Мировое значение творчества Михаила Шолохова". М., 1975, с. 19. (Подчеркнуто мной. - В. Л.))
В другом случае писатель скажет еще более определенно об этой неизменной сопряженности психологического анализа с драматизмом судеб: "Меня особенно интересуют люди в самые критические и переломные моменты... А "Они сражались за Родину" - это последняя война. Я интересуюсь людьми, захваченными этими социальными и национальными катаклизмами... Мне кажется, что в эти моменты их характеры кристаллизуются"1.
1 ("Les Lettres francaises", 1959, 29 апреля, с. 7; цит. по кн.: М. Сойфер. Мастерство Шолохова, Ташкент, 1976, с. 216)
Но сколь бы ни расширялось психологическое поле романа, ни возникали новые черты в мироощущении человека на войне, Шолохов в этой сложности вовсе не хочет растворить то острое, священное чувство ненависти к врагу, на котором тогда объединялось все подлинно человеческое: "Все, что было в жизни дорого и мило сердцу, все осталось там, под властью немцев... И снова, в который уже раз за время войны, Лопахин ощутил вдруг тот удушающий приступ немой ненависти к врагу, когда даже ругательное слово не в силах вырваться из мгновенно пересыхающего горла..."
Оно вовсе не слепо, это чувство ненависти, оно только отчетливей от соседства и контраста со всем другим - тоской, любовью, отчаянием, с небывало раскрывшейся способностью русского человека к самопожертвованию. Не удивительно, что на страницах романа солдатская жизнь изображается в такой тесной переплетенности - быт и героика, горе и надежда, трагическое и вспышки нежданного веселья...
Да, веселья.
В этом смысле последний роман - книга удивительно "шолоховская".
"Они сражались за Родину" - кровь, смерти, горечь отступления.
И при том - бросающееся в глаза обилие юмористических сцен. Это и забавные происшествия, случающиеся с героями во фронтовых буднях, и потешное, вдруг проглядывающее даже в совершенно трагических ситуациях ("молебен" Звягинцева под бомбежкой или его борьба в медсанбате - сначала за сапоги, потом за целость собственных ног). Особенно же обильны обстоятельные солдатские байки и воспоминания, как правило, весьма юмористического характера.
Чего тут только не "наслушается" читатель романа! Рассказы о баталиях с ревнивой женой все того же Ивана Звягинцева и его конфуз с чересчур литературными письмами "преподобной" на фронт ("скороговоркой, бочком как-то сообщит, что дети живы-здоровы, новостей в МТС особых нет, а потом дует про любовь на всех страницах, да такими непонятными, книжными словами, что у меня от них даже туман в голове сделается и какое-то кружение в глазах").
А еще есть четыре главки, в подробностях осветившие историю о том, как шахтер Лопахин с одобрения всей роты обхаживал дородную хозяйку на хуторе, надеясь на почве любовной добраться до ее богатых кладовых, - и какой сокрушительный урон претерпел при этом отважный ухажер. Есть рассказ о трагикомических муках Копытовского, которому предстоит переправа через Дон, а плавает он "как топор". Есть история странной "окопной болезни", привязавшейся к старослужащему Некрасову, из-за которой он теперь спросонья лезет не в дверь, а на печь...
Истории все уморительно-потешные, кажется, в ином другом контексте им цены не было бы, - но в книге о сорок втором! О самой страшной поре всей войны!..
Чтобы понять, в чем тут секрет, надо сделать небольшое отступление в область юмора вообще, поговорить о природе комического у автора "Тихого Дона" и "Поднятой целины".
Писали о шолоховском юморе немало, но все больше в связи с какими-то другими заботами и первостепенно важными для изучения шолоховского наследия темами.
Общий свод суждений мог бы выглядеть примерно так.
Писатель прибегает к юмору для того, чтобы дать читающим возможность передохнуть среди мучительной напряженности драматического - этакий своеобразный развлекательный антракт.
Правда, такое объяснение было решительно отвергнуто уже на первых страницах шолоховедения - по причине крайней примитивности.
Явилось объяснение юмора Шолохова как наиболее доходчивого до широких масс художественного средства:
"Этот драматизм, уравновешенный комическим, создает особую оживленность, правдивость и убедительность. Достигает этого Шолохов введением деда Щукаря. Включение этого персонажа в роман свидетельствует об окрепшем мастерстве писателя, стремящегося к тому, чтобы его мысли в наиболее доступном виде доходили до читателя... Как только драматизм достигает высшего предела, Шолохов вводит деда Щукаря и разряжает напряжение проблесками живого, сочувственного смеха. И реализм Шолохова поднимается здесь на более высокую ступень"1.
1 (Н. Плиско. Действительность в упор. - "Литературная газета", 1932, 29 декабря)
Несомненно верна здесь мысль о стремлении Шолохова к доходчивости, о демократической природе его юмора. Однако механика "добавок" комического к драматическому сама по себе отдает комизмом: едва закипает горячо-драматическое, как туда сейчас же надо плеснуть ушат студено-комического, и определенная комнатная температура даст литературу в "наиболее доступном виде"...
Механику выдумал исследователь, но уже самого Шолохова укоряют за такую примитивную игру в "горячо-холодно":
"Иногда юмор служит Шолохову, так же, как и пейзаж, для того, чтобы ослабить напряжение читателя там, где в этом вовсе нет нужды, и объективно получается идейно-эмоциональное снижение значительного эпизода"1.
1 (М. Чарный. Пафос людей и пафос событий. "Поднятая целина" Михаила Шолохова. - "Октябрь", 1933, № 7, с. 194)
Пущенная в свет идея продолжала жить в тех или иных вариациях.
Оказывается, дед Щукарь появляется в самые напряженные и трудные минуты затем, чтобы "своей фигурой, комическими выходками, смешным враньем и хвастовством набросить покров комизма на драматизм событий, разряжая их... На драматическое, значительное, иногда жуткое падает свет иронии, свет комического, и в результате этой встречи острота и напряженность смягчаются, страшное кажется не столь страшным, жуткое остранено комическим"1.
1 (Л. Мышковская. О "Поднятой целине" Шолохова. - "Красная новь", 1933, № 5, с. 224)
Объяснено подробно, но все равно остается неясным главное: зачем писателю так хитроумно изображать трагическое, чтобы оно на самом деле выглядело комическим и страшное получалось бы совсем не страшным...
Но уже и в наши годы эта мысль нет-нет да промелькнет у шолоховедов, - как, например, в книге А. В. Бардина "Поднятая целина" М. Шолохова" (Оренбург, 1958), где в связи с разбором эпизода "бабьего бунта" можно прочесть: "Однако напряжение этой драматической сцены вдруг снижается Юмористическим рассказом деда Щукаря о пережитых страхах на сеновале". Все-таки "снижается"! Хотя по-прежнему непонятно - зачем?
По-иному взглянул на проблему шолоховского юмора В. Панков, отмечая в нем свойство не только не "разжижать", но, напротив, концентрировать, усиливать драматизм:
"Не всегда одни веселые шутки отпускает да смешные истории рассказывает Щукарь. Он-то думает вызвать одно впечатление, а вызывает другое. Это и заставляет прислушиваться к драматическим нотам в его простодушном юморе. Различны оттенки юмора шолоховских весельчаков и остряков, выхваченных из народной гущи... Их комические "чудинки" несут в себе соль горькой правды"1.
1 (В. Панков. На стрежне жизни. Заметки о мастерстве М. Шолохова. - "Знамя", 1960, № 5, с.