VII. Мораль коллективистов

Партийный подход значит подход человечный

"Тихий Дон": 600 и один

Герой - не просто действующее лицо, но личность

Говоря о народной психологии в "Поднятой целине", нельзя не заметить, как она все отчетливей обретает черты коллективизма. Об этом свидетельствуют многие массовые сцены, рассуждения хуторян, повседневные наблюдения Давыдова.

Коллективистская психология - порождение колхозной нови, но она, в свою очередь, становится одной из существенных характеристик нового, социалистического образа жизни.

Ликвидировано главное противоречие народного бытия, когда бесчеловечные законы эксплуататорского общества душили все гуманное, морально здоровое. В собственническом обществе человек был отчужден, оскудевали его чувства. Коллективистская мораль словно возвращает людям первозданное чувство человеческого братства, социальной общности.

Впрочем, чувство это никогда окончательно не угасало в толщах народной жизни, жило вопреки всему. Оно не могло угаснуть, превратиться в золу, хотя бы потому, что всегда существовала трудовая среда с ее земной подлинностью и целительностью.

Шолохов зорко подмечает, что именно труд во многом определяет народное самочувствие и самосознание. С какой пристальностью нарисованы в "Тихом Доне" картины, где хлеборобам Татарского по тем или иным причинам доводится "сбиваться" в коллектив, пусть и недолгий - вместе выезжать на покосы, рубить лес или идти с бреднем по весеннему разливу Дона...

Люди здесь бывали всякий раз одухотворены чем-то большим, чем забота о куске хлеба или своем индивидуальном клине, - это мгновения, когда они чувствовали себя миром, большой трудовой родней.

И как бы примеряя эту давнишнюю свою убежденность к судьбе целой планеты, говорил Шолохов в Швеции, при вручении ему Нобелевской премии:

"Человечество не раздроблено на сонм одиночек, индивидуумов... Гигантские слои населения земли движимы едиными стремлениями, живут общими интересами, в гораздо большей степени объединяющими их, нежели разъединяющими".

Это единство стремлений, общность интересов получает свое высокое человеческое выражение в коллективистском образе жизни, который утверждался в борении и муках, тем больших, что многие прошлые закономерности народного бытия не просто упрочивались, но подвергались принципиальной перестройке на социалистический лад. Колхозный труд не только нес коллективизм в зачатке (как всякий труд) - он утверждал его на совершенно новой общественно-экономической основе, по-своему раскрывал коренные качества труда - и творческие, и нравственные, и философские, и этические.

Крестьянин, привыкший всю жизнь биться в одиночку, теперь не в случайной, временной ситуации, а в своей бытийной повседневности ощущал силу общности. И не только с людьми своего хутора, своего края, - мысль Кондрата Майданникова или Макара Нагульнова, словно прокладывая коллективистской психологии путь и дальше, поднималась, мы видели, до осознания общности со всем народом, с целым трудовым человечеством. Психологическая перестройка, в которую вовлечены миллионы! Ничего подобного никогда не знала ни действительность, ни литература.

Писать о переживаниях того же Кондрата Майданникова, гремяченского колхозника, теперь значило писать о его боли и радости "в масштабах" этих миллионов. Тонкое, потаенное, каким всегда была и будет жизнь человеческой души, требовалось как бы спроецировать на всю народную общность, - ведь люди, и в самом деле разом, во всех концах государства испытывали это тревожащее и захватывающее воздействие коллективистской нови. Вот когда художественный психологизм, всегда имевший дело с индивидуумами, узнал, что такое счет на миллионы! Человечески-сокровенное оказалось неотторжимым от героических свершений великой державы.

Шолохову и его товарищам по социалистическому реализму довелось идти поистине по целине: многое они описывали в мировом искусстве первыми. Самыми первыми!

Как людьми овладевает новое, коллективистское сознание - эта тема никого не оставила равнодушным в советской литературе, она имманентно возникала во многих книгах, создававшихся одновременно с "Поднятой целиной".

И тем не менее своеобразие шолоховского подхода к этой проблеме сразу же, едва ли не с первых газетных очерков и "Донских рассказов", выделило писателя: бросалось в глаза его исключительное внимание к нравственной подоснове новых закономерностей в жизни трудовых людей, к их моральным обретениям при социализме.

Для Шолохова важно было понять любой поступок "ради общества" как проявление сущности человека, - когда он, не жалея себя, выкладывается на колхозном поле так, как и на собственной делянке не выкладывался, когда один против четверых бросается на защиту колхозного сена, когда предупреждает председателя против тайных опасностей...

Для понимания существа любых социально-общественных перемен, утверждает Шолохов своими книгами, нравственный фактор исключительно важен. Вообще в этом мире будущее - за высоконравственным!

Те добрые зерна, что всегда несла народная психология, теперь нашли себе богатую почву для развития, для преобразования. А поскольку эти зерна нравственного видятся как нечто "сугубо личное", дело твоей совести, человечности, - речь снова и снова возвращается к бережному отношению к конкретной личности, каждой, отдельно взятой: "Человек - тонкая штука, и с ним надо ох как аккуратно обходиться!"

Под шолоховским пером принципы коллективности не только не противостоят интересам индивидуальности, но в конечном счете понимаются как единственно возможная основа для расцвета личности, для выявления всех ее глубинных потенций. Наверно, потому эта психология и коллективистская, что присущее каждому по крупице хочет сделать всеобщим, совокупным нравственным богатством, наделить им буквально всякого и любого.

Нравственное и коллективистское - это настолько выразительно в "Поднятой целине", особенно во II томе, что кажется - книга специально посвящена этой всегда волновавшей писателя теме.

Коллективистская нравственность гремяченцев - это и взыскующая к справедливости "колгота" Устина Рыкалина; и мысль о том, что народ "гордость из сундуков достал" (значит, всегда берег ее для настоящей жизни!); и смелость Ипполита Шалого, не побоявшегося бросить вызов опаснейшему из врагов, Островнову, да еще перед целым хутором, на колхозном партсобрании; это и понятие собственной личности, так своеобразно прорезавшееся в Иване Аржанове; и способность юной Варюхи-горюхи на большое чувство; и неподдельный демократизм, человеческая надежность Андрея Разметнова...

Образ последнего занимает важное место в романе, в нем коллективистское начало преломилось особенно любопытно, - поговорим о Разметнове несколько подробней.

Есть мнение, что образ гремяченского предсельсовета получился статичнее по сравнению с другими, особенно с Давыдовым и Нагульновым: среди трех товарищей - центральных фигур повествования - этот меньше всего отмечен внутренними переменами (хотя всевозможных событий в жизни Разметнова происходит предостаточно, а вся прошлая его биография развернута много обстоятельней, чем история любого другого героя "Поднятой целины").

Мнение в общем справедливое - этот характер и в самом деле "стабилен", однако не будем спешить отнести это к недостаткам образа. Хотя бы уже по одному тому, что безоговорочно утвердившийся в теории литературы приоритет развивающихся характеров далеко не всегда соответствует истинной ценности тех или иных реальных образов.

"Статичность" характеров, скажем, в гоголевских "Мертвых душах" стократ дороже иных бесконечно трансформирующихся героев бедной беллетристики, пусть она и строит себя по лучшим теоретическим канонам.

Вообще каноны в искусстве вещь очень условная - они словно специально придуманы, чтобы было что разрушать настоящему художнику. Лишь он один может решать, что ему нужней в данном случае, в этой книге - то ли характер динамический, то ли фундаментально определившийся от первой до последней страницы.

Думается, что у Шолохова были свои вполне осознанные идейно-художественные причины сосредоточить наше внимание на постоянстве некоторых черт разметновского характера.

Что же это за характер?

Первое, что бросается в глаза, - бесконечное простодушие, истинно хуторская незамысловатость гремяченского предсельсовета. Вспомните самое первое явление Разметнова: Давыдов видит коренастую фигуру казачишки в папахе, сбитой на затылок, в шароварах, заправленных в белые домовязаные чулки (и это при его "атаманской" должности, как-никак целым хутором правит!).

"С наивной беззастенчивостью", как помечает автор, разглядывает Разметнов приезжего уполномоченного; давыдовские планы будущего колхозного переустройства он слушает с какой-то детской восторженностью, зажав ладонями раскрасневшиеся щеки.

Однако внешнее простодушие, которое легко принять чуть ли не за основополагающую черту крестьянина, "естественного человека", в литературе не раз уже подводило любителей категоричности оценок.

Чем больше мы узнаем Разметнова, тем больше набегает новых и новых подробностей, таких разноречивых, что иной другой характер мог бы с ними показаться совершеннейшей эклектикой: то герой до комичного прост, то нежданно хитер; вообще-то он беззаветный трудяга, но где-то вдруг выказывает чисто казачью леность (недаром ездовой Аржанов, аттестуя местных по своей кучерской классификации, относит Разметнова к живущим "в натруску": этот, как сообщает Давыдову, "лишнего не перебежит и не переступит, пока ему кнута не покажешь").

Когда речь касается портрета Разметнова, обязательно вспомнят глаза - "ясные, как небушко". Но почему-то никогда не обращается внимание, что взор предсельсовета сверкает далеко не одной голубиной кротостью, встречается в романе и иное: "На какой-то миг злобноватые глаза его затянула дымка слез"; в другом месте - "Нагульнов ничего не прочитал в его злобноватых, широко раскрытых глазах"...

Казак как казак, и уж ни о какой кротости и речи нет после сцены с лампадкой, - осерчав на богомольность своей разлюбезной Марины, Разметнов снял однажды лампадку со стены, по-хозяйски смазал святым маслом свои задубевшие сапоги, саму же лампадку раздавил под каблуком.

А сцена женитьбы на молодой соседке? Решив после измены Марины, что довольно жить бобылем, Разметнов в один из дней заявился в соседний курень, сказал хозяину без долгих предисловий: "Завтра у вас Нюрку забираю". Родитель, не лишенный, как всякий казак, чувства юмора, спросил с интересом: "Куда? Дежурить в сельсовет?" - "Хуже, - ответил Разметнов угрюмо. - В жены себе"...

И при всем том в Разметнове часто прорывается этакая природная веселость, даже какое-то мальчишечье озорство (вспомним историю с котами и голубями), вплоть до того доходит, что вездесущему Щукарю даже приходится делать публичный выговор "атаману": "Ты председатель сельсовета, важная личность, с тебя и старые и малые должны пример брать, а ты как ведешь себя? Дуешься на собрании от дурацкого смеха и синеешь, как индюк!"

Таков Разметнов Андрей - характернейшее порождение казачьей селыцины, типичный донской станичник 20 - 30-х годов.

Но "всякость" характера Разметнова - это на поверхности, самый верхний слой. Под ним, глубже, - то фундаментальное, с чего начался наш разговор.

Как глубинные воды под давлением верхних пластов, прорывается это свойство в известной сцене разметиовского "бунта" в момент раскулачивания: "Я с детишками не обучен воевать!.."

В глазах неистового Макара Нагульнова такая разметновская "слабинка" граничит чуть ли не с изменой революционному делу, он уверяет, что Андрюшка "хребтиной жидковат, кланяться бывшим белым может преотлично, и слезу пущает"...

Но просто ли было Разметнову выказать эту "слезу" в той донельзя накаленной обстановке?

И еще думаешь: а самому Шолохову? Написать такое в 1932 году, на крутом развороте колхозной коллективизации?

Известно, что когда лес рубят, то щепки летят. А Шолохов тогда заговорил о щепках. И не просто тронул тему походя - с последовательностью и неуступчивостью продолжал развивать ее в романе дальше.

Развивать и чисто сюжетно - несколько глав спустя, как уже говорилось, Гаев с его детворой будет признан незаконно раскулаченным; в еще большей степени развитие этой темы ощущается в подлинно человечном исходе многих драматических коллизий времени. После спора с председателем на полевом стане, после "бабьего бунта", после повального бегства из колхоза по выходе статьи Сталина иных гремяченцев могли постигнуть весьма серьезные неприятности, - Шолохов всякий раз старается показать возможность гуманного разрешения острых общественных конфликтов.

Но вернемся непосредственно к Разметнову.

Народную психологию не однажды провоцировали той жестокой мудростью, согласно которой человек человеку - волк. Эту социальную механику "расчеловечения" души отчетливо отразила жизненная история Андрея Разметнова, Кажется, все было сделано, чтобы парень смолоду возненавидел белый свет, чтобы огрубела душа и над всем взяла верх ненависть.

Непередаваемым унижением стал для Андрюшки призыв в армию - сын батрака не в состоянии был выставить положенную казаку военную справу, пришлось, как подаяния, просить у хуторских богатеев...

Пройдя через все страсти империалистической войны и революции, вернулся Разметнов в родной хутор, где узнал страшную весть: белые казаки надругались над молодой его женой, Евдокия не вынесла позора, наложила на себя руки. А без матери вскоре и единственный их ребенок умер.

Раздирая на себе одежду, с оголенной саблей в руке Разметнов кинулся к куреню Аникея Девяткина, который насиловал Евдокию, но тот оказался "в отступе". Не помня себя, уже занес было саблю над головой Аникеева отца, древнего старика, но тут "посыпались к нему под ноги с ревом, с визгом, с плачем разнокалиберные сопливые ребятишки.

- Руби всех их! Все они Аникушкиного помета щенки! Меня руби! - кричала Авдотья - Аникеева жена - и шла на Андрея, расстегнув розовую рубаху, болтая, как многощенная сука, сухонькими, сморщенными грудями.

А в ногах Андрея копошилась детва, все мал мала меньше...

Попятился он, дико озираясь, кинул шашку в ножны и, не раз споткнувшись на ровном, направился к коню..."

Не однажды отечественная литература подмечала такое в русском человеке: несчастье гнуло характер в свою сторону, а он оборачивался совсем иной, нежданной стороной. Так и тут: люди погубили у Разметнова самое дорогое, а он с той поры словно заболел "жалостливостью" к ним, это стало незаживающей его раной, крестом, который нести до края дней.

Именно этим он руководствовался в случае с Гаевскими детьми: "Наслухался я детского крику, своего парнишечку вспомнил, ну и защемило".

И кулацкую девку, напялившую на себя девять юбок, пожалел, велел оставить в покое, - больно уж жалки были ее мокрые, красные, как у кролика, глаза.

Вольных голубей взялся оберегать от прожорливых хуторских котов.

А когда в темном переулке перед Давыдовым выросла черная тень с ножом в руках, именно Разметнов, ни секунды не колеблясь, заслонил собой приезжего агитатора, кинулся под нож (оказалось, что хозяин, собираясь расправиться с собственным хряком, вышел на минуту в свежую ночь. Давыдов потом долго подтрунивал над самоотверженным Разметновым, а тот только отшучивался смущенно).

На общем собрании стал было Разметнов допытываться у бедняка Тимофея Борщева насчет его подозрительных связей, прижал в угол, но тут же и сам смутился - "от стыда за человека и за свои оголенные вопросы"... Деликатность, просто-таки позорная для деревенского коммуниста в столь грозную пору!

Позор, недостаток, слабость? Может быть. Но уже говорилось, что чего-чего, а недостатков в Разметнове предостаточно: и коряв он, и со смешной кокетливостью расчесывает свой пышный чуб; случается, может словчить или выказать нежданную спесь: ему, казаку, видите ли, зазорно выходить с бабами на прополку...

Однако в главном, в решающем на такого можно положиться без сомнения. Эта самая его "жалостливость" как раз и оказывается залогом добротности характера, человеческой порядочности, которая не по капризу, не от случая к случаю, а уж если чему верна, то верна до конца.

Пойдя за Давыдовым (автор специально подчеркивает это: "Разметнов последнее время упорно поддерживал Давыдова"), он надежно подпирает его в колхозном деле, участвует - как это можно легко проследить - буквально во всех решающих событиях становления новой жизни на хуторе.

Трогательна верность Разметнова покойной Евдокии, - сколько уж лет прошло, и Марина была, и вот на соседской Нюрке решил жениться, а любовь к той, погибшей, нерушима.

Недаром именно думой Разметнова, его глазами схвачена прекрасная и тревожная картина позднелетней грозы, которой завершается роман, - все повествование о поднятой целине.

В живых уже нет Давыдова и Нагульнова, отпели им донские соловьи. Ставший на ноги гремяченский колхоз возглавили Разметнов и Майданников. Где-то далеко от родных мест ладит новую жизнь "инженерша" Лушка. Считает последние денечки дед Щукарь.

В эту пору приходит Разметнов на могилу своей Евдокии. Он негромко разговаривает с ней, как с живой, просит прощения "за все лихое", "за все, чем обидел тебя, мертвую". Говорит, что и доныне любит ее, незабуднюю, одну на всю жизнь.

"Он долго стоял с непокрытой головой, словно прислушивался и ждал ответа, стоял не шевелясь, по-стариковски горбясь. Дул в лицо ему теплый ветер, накрапывал теплый дождь... За Доном бегло вспыхивали зарницы, и суровые, безрадостные глаза Разметнова смотрели уже не вниз, не на обвалившийся край родной могилки, а туда, где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озарялось сразу полнеба и, будя к жизни засыпающую природу, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла последняя в этом году гроза".

Пронзительно звучит в этом финале мотив любви и верности. Провидчески рождается и чувство иных надвигающихся тревог. Но главное - столько здесь искреннего желания счастья людям на их родной земле!

Наиболее устойчивое, "стабильное" свойство натуры Разметнова в высшей степени гуманистично. Оно словно сфокусировало в себе доброту, чувство товарищества, совестливость, что так характерны для шолоховских героев, причастных к народному началу... Еще Серафимович, первый шолоховский наставник, подметил это со свойственной ему проницательностью, говоря, что читатель "внезапно и неожиданно вдруг прощупывает вместе с Шолоховым чудесное сердце в загрубелой казачьей груди. Естественно просто открывается сердце, как естественно растет трава в степи"...¹

¹ (А. С. Серафимович. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10. М., 1943, с. 361 - 362)

Андрей Разметнов - носитель той нравственности, с которой целая нация устояла и выжила среди исторических непогод.

Понятно, что речь идет не просто о библейских заповедях, об этической "приличности" в житейском поведении, - мы говорим о нравственности, которая прежде всего есть чувство ответственности перед обществом, понимание своей собственной жизни как поступка во имя народных интересов.

Потому так и отчетлив в шолоховских произведениях нравственный потенциал, что именно он позволяет говорить о коллективизме как естественной форме человеческого бытия. В свою очередь, с понятием коллективистской психологии художественный психологизм приобретает все большую реалистичность, находит все более точные критерии и меру, чтобы предметно очертить и человеческую индивидуальность, и сферу самосознания большого человеческого коллектива.

В повседневном бытии людей любое выражение внутреннего чувства становится понятным до конца только через единую систему нравственных ценностей. Нет психологического без соотнесенности с нравственным или безнравственным - ни в жизни, ни в литературе.

Итак, коллективистская психология - это и трудовое мужество в людях, и сердечная отзывчивость на боль ближнего, и оптимизм, моральное здоровье, и многое многое другое. Однако всего важней среди возможных нравственно-этических "слагаемых", конечно же, идейная убежденность человека, его социально-классовые интересы - с них-то коллективизм и начинается.

Говорим: примечательна в характере Разметнова его "жалостливость", доброта сердца. Но настает час, когда перипетии борьбы на селе требуют жесткого действия, и Андрей вслед за Давыдовым и Нагульновым, не раздумывая ни минуты, отправляется с оружием в руках на опасную операцию, делает все, что требуется от бойца-коммуниста. И только по воле случая не разделяет мученической смерти своих боевых товарищей. Один из убийц, Половцев, на время ушел, прикрытый ночью, но другого, бывшего поручика Добровольческой армии Лятьевского, рука Андрея Разметнова сразила без промаха!

Новое, коллективистское сознание способно порождать высокие примеры идейности и гражданственности. Это всего отчетливей видно в образах и судьбах первых из коллективистов - большевиков, коммунистов. С ними яснее наши представления о том, какую именно человеческую сущность провидит коммунистический идеал, что конкретно встает за писательской концепцией человека, которая никогда не бывает чисто логической абстракцией.

В трех главных персонажах "Поднятой целины", трех товарищах-коммунистах, поднимающих Гремячий Лог к новой жизни, видится своеобразное триединство одного собирательного образа большевика 30-х годов. Утверждая принцип партийности, кроме всего прочего, еще и в конкретных, зримых фигурах людей революции, Шолохов придает им особо важное значение среди сотен образов современников, воссозданных его пером.

Рис. 28. В родном краю...

Сейчас можно последовательно проследить, как появлялись в шолоховском творчестве первые, как бы еще "примерочные" наброски этого героя. В "Донских рассказах" - комиссар Бодягин, своей самоотверженностью во имя общего дела способный сравниться с самим Нагульновым: он за кулацкий саботаж расстрелял собственного отца (рассказ "Продкомиссар"). Запоминаются сильная фигура Арсения Клюквина, мудро и человечно ведущего коллективное крестьянское дело ("Двухмужняя"), бесстрашный предводитель деревенской голытьбы Ефим, еще не состоящий в партии коммунистов официально, но всем своим поведением несомненно достойный этого звания ("Смертный враг"). В чем-то подсказывает будущего Давыдова герой рассказа "Чужая кровь": коммунист Николай Косых, литейщик с Урала, а ныне командир продотряда на Дону, был зверски изрублен бандитами; едва не с того света вернул его, выходил дед Гаврила, известный в округе "супротивник" новой власти (у него на фронте погиб сын-белогвардеец). В истории о том, как выхоженный милосердными руками рабочий парень полюбился казачьей семье, как стали просить старики, чтобы был он им сыном, - в этой истории идейная убежденность большевика воздействует на читателя с той же силой, что и нравственное обаяние героя, его трогающие сердце человеческие качества: "Хучь и чужая в тебе кровь, а душой за тебя болишь, как за родного..."

И вот - образы коммунистов в "Тихом Доне".

Прежде всего думаешь об Илье Бунчуке - наиболее полно, "изнутри" развернутом характере коммуниста, все отдавшего партии и революции. Сопереживая его судьбе, мы идем из испытания в испытание, одно драматичнее другого: вынужденное бегство с фронта - под угрозой ареста за принадлежность к большевистской партии; дерзкая агитационная работа среди казаков в раздираемой противоречиями дивизии, которую двинули на подавление революции; служба в карательных органах, в трибунале, "творившем крутой суд и расправу над захваченными белогвардейцами". На руках у Ильи умирает в бою любимая женщина, Анна Погудко. И как бы подводя черту под героической своей судьбой, пройдет Бунчук весь роковой маршрут подтелковской экспедиции, на хуторе Пономареве примет смерть, как "невеселый отдых после горького и страдного пути, когда усталость так велика, так ноет тело, что волновать уже ничто не в состоянии". Погибает как жил, и в последний миг выказывая мужество, способное поразить даже растленную душу Митьки Коршунова ("Глянь на этого черта, - плечо себе до крови надкусил и помер, как волчуга, молчком").

В "Тихом Доне" нарисована сильная фигура кадрового пролетария-металлиста, подпольщика ленинской закалки Осипа Штокмана. Лично ему многим обязаны хуторяне, - когда пробуждается их социально-политическая мысль, когда делают свой жизненный выбор такие, как Михаил Кошевой, Котляров, Валет ("Я об нем более отца понимаю", - благодарно скажет последний, вспомнив Штокмана в окопах на войне).

Не в публицистических комментариях, как порой решается эта сложная тема в историко-революционной литературе, а в реалистическом изображении, в психологической пластике воплощена Шолоховым большая мысль о пробуждении заскорузлых крестьянских умов к свету коммунистической правды. Натужно-медлителен этот процесс в мире, оплетенном паутиной казачьей кастовости. Труден, мучителен, но зато и необратим!

Видишь, с какой теплотой писал Шолохов образы этих самых первых хуторских "красных", их поистине зоревое пробуждение. Образ каждого как бы свидетельствует: пройдет не так много времени, и этим светом озарятся души уже тысяч и тысяч в трудовой казачьей массе.

Раскрывается целая жизнь несуетно-прочного, наделенного глубокой человечностью Ивана Алексеевича Котлярова, машиниста с хуторской мельницы, первого председателя Совета в Татарском.

Нещадно бит и мят жизнью Валет, этот типичный деревенский пролетарий. И, кажется, затуркала она его совершенно, парень плачет по-детски; но в окопах империалистической, в сцене с немцем именно этот Валет поразит нас всплеском чувства поистине органического интернационализма и классовой общности, свойственной людям труда: "- Я - рабочий... За что я тебя буду убивать? Беги!.. Ну да, я социал-демократ. А ты беги... Прощай, браток. Лапу-то дай!" (И услышит тогда в ответ: "- В будущих классовых битвах мы будем в одних окопах. Не правда ли, товарищ?").

Наконец, Михаил Кошевой, этот удивительно трудный для литературоведческого комментария характер - и по сей день в критике нет согласованного мнения на его счет. Думаю, происходит это оттого, что ни в каком другом образе Шолохов не дал столь сложного и разноречивого "замеса" всех казачьих добродетелей и проторей, своеобразного психологического "комплекса", характерного для непростого, далеко не триумфального становления нового образа жизни в казачьей среде.

Говорят: никогда Кошевой не был бы так беспощаден к Григорию Мелехову, если бы все знал о бурях и противоречиях в глубине его души, то, что известно читателям, - если бы Кошевой мог прочесть "Тихий Дон"!

Однако ведь и про Григория Мелехова можно сказать то же самое. Когда он бросает Кошевому свое презрительное: "До чего же ты сволочной стал, Михаил!", он тоже судит лишь по внешнему, мало что зная, как разгоралась в батрачьем сыне Мишке Кошевом искорка, зароненная большевиком Штокманом, как "ощупкой" шел он к единственной на свете революционной правде, постепенно вырастая в вожака хуторской бедноты, в представителя Советской власти на хуторе, как судьба революции, дело партии стали для него дороже всего личного.

Не знает и о том, какими суровыми жизненными причинами были внедрены в бесхитростный и добродушный характер Мишки, некогда свойского хуторского парня, и эта жесткость, и недоверчивая мнительность, откуда эта ничего не прощающая память...

Непрост характер Михаила Кошевого, и есть нечто симптоматичное в том, что именно он, со всеми своими "комплексами", единственный из всех героев революционной когорты в "Тихом Доне" "доживет" до финала драматического повествования, останется строить мир дальше: в натуре его, как в сколке, отражено нечто очень характерное для дальнейших событий в Донском краю - со всеми победами и сложностями. Все же остальные, вслед за Анной Погудко и Ильей Бунчуком, Подтелковым и Кривошлыковым, один за другим погибают в обстоятельствах трагических. Плененному Валету вероломно стреляет в спину белоказачий конвой; Котлярова в числе других захваченных красноармейцев гонят через станицы и хутора, подвергая неслыханным мукам, а в Татарском взбеленившаяся Дарья Мелехова на виду всех в упор убивает кума из кавалерийского карабина; героически принимает смерть Штокман, когда под воздействием кулацкой агитации на красном фронте восстает Сердобский полк, он бесстрашно встает над разъяренной толпой, говорит ей слова правды и уже под наведенным в грудь дулом успевает крикнуть: "Коммунизм будет жить!.. Товарищи!.. Опомнитесь!.."

Доводилось читать, что "наши люди в "Тихом Доне" облажены не всегда достаточно полнокровно и ярко... Художественная слабость, неполноценность этих образов бесспорно, один из самых существенных недостатков романа"¹.

¹ (И. Лежнев. Путь Шолохо