V. Истоки трагедии

"Казаки сами по себе"

Жестокая логика выбора

Правда - одна!

Книга об идеях, овладевающих массами

Крайности в литературной дискуссии видны отчетливо. Однако где-то должно же быть то разумное, более или менее прочное, что родится из спора, из вдумчивого и несуетного прочтения текста романа?

Ведь есть догадки и опосредованная логика интерпретации, когда, по старинному рецепту, сначала априорно придумывается "подходящий" Григорий, а потом уже подбираются соответствующие цитаты-доказательства, - но, однако же, есть и текст!

И сам ты, буде спрошен, - как бы ты объяснил это непосредственно прочитанное, как сам бы ответил на вопрос о существе образа Григория Мелехова?

Сказал бы, что этот казак - истинно сын родного народа, а не какой-то там отщепенец, несущий в себе черты вырождения. Это талантливый и глубокий человек, самоотверженный правдоискатель. Его появление в стане революции совершенно закономерно.

Проявив за короткую службу в красном войске недюжинную отвагу, раненный в бою, Григорий отправляется на излечение в родной хутор...

А через какое-то время мы вдруг увидим его предводителем контрреволюционного восстания, среди самых активных врагов Советской власти и пособников белому движению!

Был красным, и вот вдруг белый - как такое возможно? Когда, под воздействием каких конкретных причин, событий и импульсов могло произойти это поразительное превращение?

Рис. 18. Среди читателей-фронтовиков. 1941 г.

Будем верны уговору опираться на текст, внимательно прочтем эти "переходные" страницы.

Вот, кажется, обнаружена первая трещина. Став командиром красногвардейского дивизиона, Мелехов, опытный фронтовик, трезво замечает, как мало порядка в красном войске, как оно легко поддалось панике в Глубокой, как нерасторопны командиры...

Потом момент, пожалуй, все решивший - расправа Подтелкова над безоружными пленными, самосуд над Чернецовым. Верный воинскому рыцарству, Мелехов не в силах ни понять этого, ни простить.

"Григорий в первый момент, как только началась расправа, оторвался от тачанки, - не сводя с Подтелкова налитых мутных глаз, хромая, быстро заковылял к нему. Сзади его поперек схватил Минаев, ломая, выворачивая руки, отнял наган; заглядывая в глаза померкшими глазами, задыхаясь, спросил:

- А ты думал - как?"

Этой истории с самосудом вполне достаточно для того, чтобы Григорий Мелехов, человек импульсивный, взрывчатый, сразу оказался отброшенным к другой стенке и происшедшее начисто заслонило для него всю огромную правду революции.

Но так шолоховского героя никогда не поймешь, если просто "выстраивать" его образ соответственно событийному ряду "вдоль" зримой причинности.

Мне думается, что не от сцены самосуда все перевернулось, да и никакого такого разительного "переворота" не происходило с ним вообще. Будучи в лагере красных, Григорий Мелехов, как сам признавался, хотел "только спробовать".

Даже после общения с Подтелковым, его таких убедительных речей, все равно не находил в себе того решительного "да", какого ждешь: "мучительно старался разобраться в сумятице мыслей, продумать что-то, решить"...

Даже в том героическом бою, где Григорий проявил такую самоотверженность, пролил кровь за общее дело, приходит вдруг к нему чувство равнодушия: "И уже почему-то далеким и ненужным казалось то, что происходило на бугре".

А было это все еще до истории с пленными. С другой стороны, уже после этой истории, возвращаясь в родной хутор и в душе негодуя на Подтелкова, Григорий в то же время досадует, что так "не вовремя" ранен, что приходится покидать свою часть в разгар борьбы за власть на Дону. "Как-то несвязно и бестолково думал о недавнем, пытался хоть вехами наметить будущее, но мысль доходила до отдыха дома и дальше напарывалась на тупик... Тянуло к большевикам - шел, других вел за собой, а потом брало раздумье, холодел сердцем... Мира и тишины хотелось..."

На Татарский надвигается белый фронт, всем большевистски настроенным казакам надо бежать немедленно, тем более Мелехову, красному командиру. А Григорий вдруг заводит разговор о детишках, о хозяйстве. "Я нанюхался пороху не с твое!.." - гневно говорит он Валету, и лицо его бело от злобы, и злоба тем сильней, чем понятней ему самому вся слабость такой "аргументации". Когда же Котляров упрекает: "Нечего греха таить: с фронта пришли большевиками, а зараз в кусты лезем!" - Григорий отвечает ему все тем же: "Я-то воевал, пущай другие спробуют".

Мира и тишины хотелось... пущай другие...

Что это, о чем?

Да о том, что в Григории, пожалуй, сильней всего иного - и героического подвига под Глубокой, и "недовольства" случайным ранением. Тут прорвалось такое, что потом станет причиной едва ли не всей дальнейшей мелеховской трагедии.

Нет, Григорий Мелехов - не эгоист, не личность, "окрашенная крестьянским индивидуализмом", как писали. Общему, казачьему - как оно им понимается - Григорий предан всей душой. Человеком общительным, честным, прямым знали его и на хуторе, и в полку. С красными ли Мелехов или с мятежниками, внутренне он, как сам разумеет, всегда с народом и за народ. И меньше всего печется о личной корысти, о том, чтобы и этой заварухе как-то умножить свой середняцкий достаток.

Помнится, как сурово он выговорил ненасытному Пантелею Прокофьевичу, когда тот приехал на фронт за трофеями. Как определенен был, когда советовал отцу, растерявшемуся в противоречиях мятежа: "Живи так, чтобы лишнего ни в закромах, ни на базу не было". В разгар восстания Кудинов предложил было Григорию новый чин за рискованную операцию, но получил в ответ отповедь недвусмысленную: "Я тебе что?.. Я за-ради чинов пойду?.. Наймаешь?.. Плюю на твои чины!"

Григорий убежденно разъясняет родным, почему "иногородным" на Дону надо дать земельные наделы, - такое ли возможно в устах закоренелого индивидуалиста? Прав критик В. Камянов, когда пишет: "Мы не можем назвать ни одного поступка Мелехова, продиктованного ему приверженностью к добру, своему паю земли. Материальные ценности не имеют над ним власти"¹.

¹ (В. Камянов. Григорий Мелехов как трагический характер. - "Русская литература", 1960, № 4, с, 109)

Еще отчетливей в герое проступает нравственное начало, идущее от лучшего в народе, когда берешь в расчет не только то, что Григорий Мелехов любит, но и то, что ненавидит.

Казаков веками угнетали помещики, кулачье. На фронте офицеры-аристократы безжалостно гнали серое быдло на немецкие пулеметы. В дни мятежа они снова стали прибирать вожжи к рукам... Все это Мелехов видит острым взглядом, тяжело переживает.

Не однажды он разражается гневной руганью, вспоминая унизительное свое положение в офицерском кругу, с которым породнился было по воле случая: "Таким от них на меня холодом попрет, что аж всей спиной чую!.. Я им чужой от головы до пяток". И никогда не забудет этого унижения, не избудет ненависти, - надо знать натуру Григория Мелехова! Недаром так серьезна его "шутка", с которой он однажды обращается к Копылову: "Погоди, дай срок, перейду к красным, так у них я буду тяжелей свинца. Уж тогда не попадайтесь мне приличные и образованные дармоеды! Душу буду вынать прямо с потрохом!"

Эта-то органическая ненависть к "белоруким" прежде всего и привела его в свое время в большевистский стан. Обуревавшая многих и многих фронтовиков, ненависть тут была исходным началом.

Не о чем-то лично своем, а о нашем, общем думает Григорий в час ли посещения госпиталя именитыми гостями ("Вот они, на чью радость нас выгнали из родных куреней и кинули на смерть. Ах, гадюки! Проклятые! Дурноеды! Вот они, самые едучие вши на нашей хребтине!"); в спорах ли с Гаранжой, когда мысль упорно возвращается к одному: "Ты говоришь, что на потребу богатым нас гонят на смерть, а как же народ? Аль он не понимает?"; в общении ли с Подтелковым ("Я думаю, революция нам на руку". Нам!).

Ежечасно рискуя жизнью, бросаясь в самый огонь, Мелехов страстно желает, чтобы кончилось время "белоруких", пришла справедливая жизнь для родного народа.

Только вот народ для него - весь в казачьем, хуторском краю. Это Донщина, земля, которую "прадеды кровью полили".

Дальше его зрения не хватает, дальше - мужичьи края, чужая "Расея"...

Как ни оговаривай "особую позицию" Мелехова, в конечном счете здесь он исповедует идею все того же казачьего "автономизма", в самой сути своей противопоставляемого тому, что истинно с точки зрения исторической, социально-политической: подлинную свою свободу казачество может обрести только под знаменем великой пролетарской революции, в единстве со всем народом!

Конечно же, это "автономизм", хотя и не в том "свирепом" варианте, за который ратовал Изварин, это и не какой-то вариант калединской идеи казачьего "государства" посреди России. Нет, представление Мелехова о казачьей независимости - домовитое, узко крестьянское, его "политическая основа" - земля, заждавшаяся хозяйских рук, цветущие вербы у донской воды, которой только и можно отмыть с рук всю эту грязь, кровь, пороховую гарь...

Григорий, в общем, с радостью принял революцию потому, что она давала "укорот" всем белоруким, обрывала цепь, которой казачество было позорно приковано к царскому трону. Вот и пришла настоящая свобода. За это большевикам сердечное спасибо. А дальше казаки и сами наведут порядок в своем родном краю, подчистят, что нужно. Главное, чтобы в этой революционной кутерьме не порастерялись казачьи доблести и "вольности", чтобы казаков, упаси бог, не сравнили со всеми остальными, не омужичили и не расказачили.

"Поиграли мы в большевиков на фронте, а теперь пора за ум браться. Мы ничего чужого не хотим, и наше не берите, - вот как должны сказать казаки всем, кто лезет к нам", - толкуют Григорию дома Петро и Пантелей Прокофьевич. А Григорий? Еще недавно дравшийся под красным флагом, он сейчас возражает им совсем вяло: по существу, он уже согласен с отцом и братом.

Для одних революция - это мир, взорванный и творимый заново, крест-накрест перечеркнутая проклятая старая жизнь, которая так прижимала, что хоть криком кричи, хоть в петлю - если бы не революция!

Но у Григория Мелехова не то, что у поденщика Валета или ссыльного Штокмана. Для него революция - не какой-то глобальный переворот в мире, в России, на Д-ону, а только средство "жизнь облегчить", сделать ее посвободней, посчастливей, возвернуть то, чем светла была юность, самая прекрасная пора мелеховской жизни.

Потому едва отгремели первые грозы, как Григорий быстро успокоился, решил, что вот оно и настало, можно хозяйством заняться, детишек понянчить - тишины захотелось. Воевать же за целую Россию, за других, их неведомые села и города, нет дураков, пущай другие спробуют...

Такая, кажется, невинная житейская философия. Пусть бушует пожар кругом, а казаки пересидят его в своих хуторах спокойно, ни во что не встревая... Скольких она обманула в дни великих битв, эта простенькая философия, скольких привела к пропасти, к полному краху и мукам невообразимым!

Революциям, историческим катаклизмам присущи многие свои типические коллизии: одни - высоко героические, другие - низменные, вновь и вновь повторяющиеся в веках. Однако эта - возможно, самая наихарактернейшая, она всегда возникала и будет вновь и вновь возникать в революционных бурях: иллюзия насчет того, что можно найти некий "третий путь" между двух насмерть бьющихся сил. Отсидеться, откреститься...

Горчайший парадокс всей судьбы Григория Мелехова заключается в том, что мирная его идея "не встревать" очень скоро по суровой воле обстоятельств, а точнее, по неумолимым законам классовой борьбы, превращается в нечто весьма агрессивное, свирепое. С большой психологической достоверностью художник показывает все этапы превращения этой "нейтралистской" идеи - как она постепенно приводит Мелехова к таким пределам, где потеряет цену все ранее им сделанное для родного края, все, за что заплачена такая дорогая цена - жизни отца, брата, жены, матери, дочери, любимой...

Пусть другие повоюют, говорит Мелехов Котлярову, - и поначалу все вроде бы и впрямь выходит, как ему хочется. Без Григория отправляется в поход хуторская сотня, организованная белогвардейским офицером. Деды-казаки дают Григорию решительный отвод, потому что недавно был с Подтелковым, "краснопуз", "тоже казачьей кровушки попил". Но и он не молчит: "Да я и не нуждаюсь! На кой черт вы мне сдались!" Вернувшегося из недолгого похода Петра он встречает на теплой печи, насмешливо щурится: "Победили, что ль?"

Григорий, пережив глубокое потрясение, бежит от места казни подтелковцев, не желая иметь ничего общего с палачами вчерашних своих товарищей.

Все-таки мобилизованный в белую армию, он мучительно переживает это новое насилие над своими убеждениями: незачем драться вообще, тем более против этих русских парней, таких же, как он, крестьян. Сочувственно вслушивается Григорий в разговоры казаков о том, что нельзя ввязываться в борьбу с целым русским народом: "Одно слово - Расея!.." - "Нехай Россия - сама по себе, мы - сами по себе. Нам у них свои порядки не устанавливать". Это в чужих устах - его собственные, заветные и выношенные мысли.

Кончается все тем, что Григорий, однажды, "исполненный радостной решимости", седлает коня и попросту дезертирует из белой армии.

Однако приход в хутор Татарский красных частей (Оборачивается для Григория в высшей степени драматично.

История повторяется. Теперь Петр и ему подобные, хорошо помнящие о своих грехах перед Советской властью, агитируют Григория бежать из хутора. И опять именно Григорий настаивает: незачем бегать.

Один из красноармейцев, что определены на постой в мелеховском курене, свирепо задирается с хозяевами, но Григорий втолковывает ему умиротворяюще: "Я тебе вот что скажу, товарищ... Негоже ты ведешь себя: будто вы хутор с бою взяли. Мы ить сами бросили фронт, пустили вас, а ты как в завоеванную сторону пришел..." Это все одна и та же, прочно овладевшая Григорием идея: не мешайте нас с белыми, мы особые, у вас свое, и у нас свое, на равных...

Григорий даже на вечеринку, устроенную красноармейцами у Аникушки, пошел, согласившись, что нельзя обижать красных нелояльностью. Гулянка едва не стоила Григорию жизни - красноармейцы задумали расправиться с бывшим офицером, пришлось бежать, отсиживаться в закутах, пока не прошел фронт.

Но, рассказывая потом об этом происшествии Михаилу Кошевому, Григорий все равно продолжает стоять на своем: "Когда погнались, зачали стрелять - пожалел, что не ушел (в свое время к белым. - В. Л.), а теперь опять не жалею".

Заглянув как-то в хуторский исполком, он в разговоре с Кошевым и Котляровым довольно откровенно излагает эту свою нейтралистскую программу:

"- Мне, если направдок гутарить, ни те, ни эти не по совести.

- А кто же?

- Да никто!"

Но вот тонкость: и здесь в его речи то и дело мелькает: "нам, казакам". Григорий неизменно мыслит с точки зрения некоей казачьей, хуторской общности, для него совершенно очевидной.

Рис. 19. Кадр из фильма 'Судьба человека' (постановка С. Бондарчука, 1959 г.)

Это-то больше всего и возмущает Котлярова. "Казаков нечего шатать, - говорит он сурово, - они и так шатаются! И ты поперек дороги нам не становись. Стопчем!" Наделенный острым политическим чутьем, этот большевик достаточно точно определяет, как вредна для народной жизни и борьбы эта прокламируемая Мелеховым "особость": "Такие, как Гришка, в драке только под ногами болтаются. Паскуда! К берегу не прибьется и плавает, как коровий помет в проруби..." Согласен с ним и Мишка Кошевой.

Но вот в хуторе начинаются аресты "наиболее зловредных", и офицеру Мелехову снова приходится спасаться, по-звериному прятаться в дальнем хуторе. Он ли хотел драки! Однако оказывается, чтобы отстоять свою независимость, казакам надо биться и за это. Что ж, они будут биться, - не впервой! Весть о начавшемся казачьем восстании в тылу Красной Армии ломает последние хрупкие переборки этого "пущай другие повоюют".

"Пути казачества скрестились с путями безземельной мужичьей Руси, с путями фабричного люда. Биться с ними насмерть. Рвать у них из-под ног тучную донскую, казачьей кровью политую землю. Гнать их, как татар, из пределов области!" - так теперь думает Григорий.

Главным становится - "надо биться!"

Жизнь начинает казаться Мелехову "мудро простой", и он гонит коня, полный решимости, помимо воли рвется у него из горла повизгивающий, клокочущий хрип. На какой-то миг всплывает здравая мысль: значит, все-таки он будет драться с Русью, с красными? Они ли главные враги его свободы? Ведь жизненный водораздел всегда лежал между богатыми и бедными, казаки они или мужики. "Но он со злостью отмахнулся от этих мыслей".

Логика однажды сделанного неправого выбора неумолима. Как ни хотел Мелехов "тишины", а пришлось ввязываться в драку. Как ни проклинал "белоруких", искренне всей душой ненавидя тех, кто воплощал в себе вековое зло, "дармоедов" на шее трудового люда, а дорога мятежа против Советов прямехонько ведет повстанцев к белым.

Дела их все хуже, вот-вот восставшие районы захлестнет красное кольцо. Остается одно - надеяться на помощь деникинцев. Меняется реальная обстановка, и теперь все бледнее звучат угрозы Мелехова в адрес "дармоедов". Уже не без интереса выспрашивает он Кудинова: "А что слышно про кадетов?" Уже, прочитав листовку красных, где повстанцы называются своим именем, он не вскидывается в гневе, как это могло быть с ним раньше, - с холодной горечью соглашается: "Помощниками Деникина нас величают... А кто же мы? Выходит, что помощники и есть, нечего обижаться".

Еще шаг - и вот слово произнесено. Конечно, Кудиновы сделают свое грязное дело, рано или поздно "сосватают" повстанцев с кадетами, рассуждает Мелехов, но куда же подадимся?... "Надо либо к белым, либо к красным прислоняться. В середке нельзя - задавят".

Это и есть практическое разрешение философии "третьего пути" - казачьего, особого, независимого...

Страшно посмотреть этой реальности в глаза. Хотя все шло к тому, но сам факт соединения с белогвардейцами, с Добровольческой армией, двигающейся с Кубани, бьет Мелехова как обухом по голове. На офицерском банкете он полон "холодного бешенства", мысленно клянет белопогонников: "Сосватала нас с вами горькая нужда, а то и на понюх вы бы нам были не нужны. Сволочь проклятая!.."

Но что там ни шепчи про себя, как ни уверяй себя, что союз с белыми - только тактический маневр во спасение казачьей "самостийности", а дело движется своим чередом, и получает Мелехов от белых повышение в чине, и снова ведет своих казаков в бои, а потом отступает вместе с деникинцами - от Дона до самого Черного моря.

Такова неотвратимая логика действительности, определенная уже первым ложным шагом.

Лев Толстой сказал: чтобы объяснить, что он хотел выразить "Анной Карениной", ему пришлось бы еще раз воспроизвести роман. Так и тут - передать все тонкости и нюансы шолоховского романа все равно что взять да переписать "Тихий Дон" в виде критического сочинения... Когда речь идет об общей коллизии, все вроде бы так: Григорий Мелехов приходит в стан белых, в их рядах активно сражается против революции.

Но насколько все сложней в психологической сфере произведения! "Диалектика души" под пером автора - хоть он, несомненно, и знает "результат" наперед - тем не менее идет своими путями, по своим закономерностям.

Ложный идейный выбор непременно должен сказаться на нравственной стороне характера. Это для реалистической литературы аксиоматично. И Шолохов тут вовсе не собирается спорить с истиной. Напротив, со всей возможной откровенностью он описывает, как тот бесспорно высокий моральный потенциал, что отличал Григория в юности, отражая в себе лучшее, чем богат взрастивший его народ, - этот некогда по крупице накопленный капитал в перипетиях мятежа все больше дробится, утрачивается твердость критериев, все заметнее иссякают вера и сила.

Луч шолоховского психологизма достаточно ясно осветил все перепады в душе героя, заставляя читателя чутко улавливать всякое малейшее движение в характере, в поступках и непосредственных эмоциях Мелехова.

Буквально на другой день после приезда в хутор Мелехов ведет в разведку взвод, а захватив в плен Лихачева - словно начисто забыв, с каким до сих пор "омерзением относился к грабежам", - как последний мародер, раздевает красного командира: "Снимай полушубок, комиссар!.. Ты - гладкий. Отъелся на казачьих хлебах, небось не замерзнешь!"

"Как, бывало, ты все быстер бежишь, ты быстер бежишь, все чистехонек, а теперь ты, Дон, мутен течешь", - говорится в старинной казачьей песне, поставленной эпиграфом к третьему тому "Тихого Дона".

Размываются у Дона круты бережки... 
Высыпаются косы желтым песком...

Григорий выбрал для себя неправый путь, и потому размывается, затягивается злыми песками сама душа его. Это ведь и про него в песне: "Уж как то мне все мутну не быть..."

Шолоховскому психологизму, исследующему процесс "расшатывания" героя, подсудны мельчайшие движения характера.

"Мне популярность не нужна", - совершенно искренне ответил некогда Григорий на издевательский вопрос Изварина. Но заметим, как вскипает теперь в нем эта "самолюбивая радость" при мысли о своей особой роли в мятеже, как он временами бывает падок на льстивое слово, как тщеславен: "Мы ить тоже не лыком шиты, дивизией командуем!"

Крестьянский сын, в молодости свойский и добродушный парень, он теперь даже дома разговаривает с "командной хрипотцой", а с однохуторянином Прошкой Зыковым, который стал его вестовым, иногда обращается почище того пана из Ягодного: "Ты, зараза, так и этак тебе в душу, службы не знаешь?.. Кто должен коня мне подать?.. А то привык запанибрата!.. Я тебе кто есть?"

Не какому-либо отпетому "белорукому", вроде Листницкого, а ему, крестьянину с хутора Татарского, скажет во время кубанского "отступа" другой казак: "Слухай, ты, ваше благородие, или как там тебя, погоди, не намахивайся!.. Ты, по нонешним временам, на казаков не дюже напирай. Зараз держи себя поаккуратней, а то греха наживешь..." А еще один казак добавит при этом насчет Григория: "Не тронь - оно вонять не будет!"

Гуманист, еще вчера проклинавший Подтелкова за самосуд над Чернецовым, поборник "лыцарской" справедливости, поднявший знамя, на котором написано "...против расстрелов и грабежей", Мелехов сегодня щеголяет в сумке, снятой с Лихачева, а на вопрос, куда девать пленных, с циничным безразличием отвечает: "В Вешки прикажи отогнать. Понял? Чтоб ушли не дальше вон энтого кургана!"

Дело доходит до того, что повстанческое начальство вынуждено обратиться к командиру дивизии Мелехову со специальным посланием: "Многоуважаемый товарищ Григорий Пантелеевич! До нашего сведения коварные доходят слухи, якобы ты учиняешь жестокую расправу над пленными красноармейцами... Ты идешь со своими сотнями, как Тарас Бульба из исторического романа писателя Пушкина, и все предаешь огню и мечу и казаков волнуешь. Ты остепенись, пожалуйста, пленных смерти не предавай..."

Изрубив матросский пулеметный расчет, Григорий в эпилептическом припадке бьется на руках казаков, заленясь, хрипит: "Пустите, гады!.. Матросню!.. Всех!.. Ррруб-лю!.."

Это уже моменты деградации не только нравственной, но и физической. Мелехов бросается в загул, "пьяным кружалом пуская жизнь. Запахом дымки (самогонки. - В. Л.) пропитался даже потник на седле. Бабы и потерявшие девичий цвет девки шли через руки Григория, деля с ним короткую любовь".

Меняется сама его внешность: после гульбищ "он заметно обрюзг, ссутулился; под глазами засинели мешковатые складки, во взгляде все чаще стал просвечивать огонек бессмысленной жестокости". Он теперь живет "понуро нагнув голову, без улыбки, без радости". Все отчетливей проступает в нем звероватое, волчье.

Рис. 20. М. А. Шолохов - почетный доктор права Сент-Эндрюского университета в Шотландии. Англия, 1962 г.

Мы-то знаем, что характер Григория и в юности не был прост: размах, душевность, честная требовательность к жизни сосуществовали в нем с предвзятостью, "бешеностью", строптивостью. Было дело - за одно неловкое слово едва не пропорол вилами брата. Иной раз откровенная правда в его устах оказывалась больней самой лютой подлости. Не забыть, как на сердечно-жалкое, такое трепетное письмо Натальи в Ягодное ("Пущай лучше одна я в землю затоптанная, чем двое. Пожалей напоследок и пропиши... Ты, Гриша, не серчай на меня, ради Христа"), он прислал тогда четыре расплывшихся на бумажке словца: "Живи одна. Мелехов Григорий". Подтелкову, которого ведут на казнь, он с уязвленным самолюбием бросает в лицо чудовищно несправедливое: "Теперича тебе отрыгивается!.. Ты, поганка, казаков жидам продал! Понятно? Ишо сказать?"

Крутой был замес характера - и то в нем было, и это. Теперь "того" остается все меньше, а "этого" все прибывает. Служение неправому делу дает простор дурному, вызволяет со дна души муть, которая когда-то пугала Григория в Чубатом. Эмоциональность его вырождается в болезненно-анархическую необузданность, чувство достоинства - в чувство собственной неподсудности человеческой морали, превосходства над другими. Дурное идет в рост, глушит доброе, как в поле сорняки глушат злаки.

Может, убедительней всего говорит об этом он сам, оправдываясь перед Натальей за гульбища и баб:

"- Ха! Совесть!.. Я об ней и думать позабыл. Какая уж там совесть, когда вся жизнь похитнулась... Людей убиваешь... Я так об чужую кровь измазался, что у меня уж и жали ни к кому не осталось. Детву - и эту почти не жалею, а об себе и думки нету. Война все из меня вычерпала. Я сам себе страшный стал... В душу ко мне глянь, а там чернота, как в пустом колодезе..."

Неправое дело рождает безнравственное, а оно, в свою очередь, усугубляет идейные заблуждения. И больше того: получив толчок извне, дурные наклонности теперь способны развиваться дальше и без помощи внешних "раздражителей". Когда сорняк укоренился, ему, бывает, не нужен и дождь.

Как бы мы ни приближали свой психологический видеоскоп к предмету рассмотрения, как бы ни брали крупно, во всех подробностях тот или иной момент, все равно между сюжетом в обычном понимании и "сюжетом души" будет оставаться некий зазор: чувство всегда сложнее конкретного результата. К тому же не может не сказаться и специфичность подхода: вольно или невольно, но критическая мысль всегда будет искать "результатов", этаких психологических определенностей и дефиниций. В то время как у Шолохова даже на "молекулярном уровне" внутренний мир героя отмечен все той же многосложностью и неоднозначностью, и здесь несет черты известной нам "диалектики".

В мыслях и поведении Григория Мелехова достаточно отчетливо отразилась классовая трагедия людей, которые в силу своей социальной двойственности мечутся в революции меж двух лагерей - до тех пор, пока не поймут, что есть лишь один, единственно возможный путь.

Это убедительно проверено "алгеброй" критического анализа, да и сам автор однажды, выступая на конференции читателей "Роман-газеты", подчеркнул: "Товарищи из предприятий задавали ряд вопросов, почему Григорий Мелехов, основной герой "Тихого Дона", этакий шаткий. Естественно, Григорий Мелехов, в моем мнении, является своеобразным символом середняцкого донского казачества. Те, кто знает историю гражданской войны на Дону, кто знает ее ход, - знает, что не один Григорий Мелехов и не десятки Григориев Мелеховых шатались до 1920 года, пока этим шатаниям не был положен предел. Я беру Григория таким, каков он есть, таким, каким он был на самом деле, поэтому он шаток у меня, но от исторической правды мне отходить не хочется"¹.

¹ ("На литературном посту", 1929, № 7, с. 44)

Кажется, куда яснее. Но буйный мелеховский характер - "взгальный", бесконечно живой и противоречивый - норовисто вырывается из любой, самой крепкой социологической узды. И характер такой, а к нему - эта неиссякаемая жажда полноты правды, всей подноготной, так характерная для Шолохова. И тогда против одних реалий, обещающих нам какой-то скорый и определенный "результат", вдруг встают иные, с другим знаком, и уже было сформировавшиеся определения рассыпаются, - надо разбираться во всем заново.

Даже после того, как Мелехов окончательно избрал свой "третий путь", внутреннее его развитие вовсе не ост