IV. Григорий Мелехов - человек из народа

Становление характера

Труд - критерий и сущность

Особая роль первой книги "Тихого Дона"

В силовом поле народной психологии

Спору о Мелехове нет конца

Мы сказали: любой герой, будь то Подтелков или дед Щукарь, достоин стать примером того, как в шолоховских книгах осуществляется глубокий художественный синтез народного бытия и внутренней жизни личности. Любой - и тем не менее всех других отчетливей в этом случае всплывает в памяти образ Григория Мелехова. Это самый сложный шолоховский характер и по-своему самый богатый - своими многочисленными связями с общим, "концентрацией" правды о человеке. Если угодно, то и диалектическими противоречиями всех богаче...

Есть среди всего прочего и еще одно обстоятельство, почему образ Григория Мелехова особенно привлекателен для исследования связей характера и времени: из множества шолоховских героев это едва ли не единственный, чье нравственно-психологическое становление прослеживается с самой юности, что называется, от младых ногтей.

История того, как душу человеческую напитывает народная жизнь, в судьбе и характере Григория Мелехова раскрывается во всей полноте, в зримой поступательности. Тут роман обращает нас буквально к первоистокам.

...Спит на заре хуторской парень Гришка Мелехов...

Так всем знакома эта сцена, что кажется - зорюет парень на виду у целого мира. Вольно, наотмашь откинул руку, досматривает свои молодые сны.

Можно не спеша разглядеть его как следует - по-своему красивого, чубатого и горбоносого, с острыми плитами скул, обтянутых румянеющей смуглой кожей.

- Гришка, рыбалить поедешь?

Едва добудился отец.

Пошагал Григорий по росной траве следом за Пантелеем Прокофьевичем, сонно посапывая, чертыхаясь про себя: доспать бы, далась бате эта рыбалка...

Какой он в этот момент молодой еще, какой звонкий, открытый всем житейским радостям, парень с хутора Татарского!

Не верится, что будет день, когда встанет на виду все того же куреня угрюмый человек в измызганной солдатской шинели, изрубцованный и по-бирючьи седой, совсем старик. "Все отняла у него, все порушила безжалостная смерть". Последними судорожными усилиями будет цепляться он за землю, "как будто и на самом деле изломанная жизнь его представляла какую-то ценность для него и для других"...

Неужто старик этот - Гришка Мелехов по прошествии каких-то десяти лет? Сейчас 1912-й, два года до империалистической войны, а вернется он в Татарский из своего последнего похода, утопив в проруби винтовку и патроны, в 1922-м...

Дни юного Гришки складываются на редкость безбедно и незамысловато, словно сами собой. Затеяли хуторские парни скачки - кто кого, горячат коней, и Гришка, понятно, тут же, до конской забавы он большой охотник. Подошла пора лугового покоса, сноровисто собрался на работу. Хорошо ему - глаз ловит то пестреющее праздничными бабьими юбками займище, то дымчатый веер лучей от заходящего за дальние горы солнца. Мягко течет за Гришкой колышащийся след, певуче входит в травы коса...

В свете вульгарно-социологического анализа эти первые главы романа вроде бы "ни про что". Так, бытовые зарисовки, разные разности. Слышим простецкие шуточки веселого и свойского парня. Ощущаем, как роса холодит босые ноги. Кажется, какое это имеет отношение к высокой "диалектике души" - тому процессу, с которым обычно связывается в нашем представлении нечто очень сложное, бесконечно противоречивое?

Поит Григорий коня в Дону. Щекотнула лицо налетевшая паутина. Раздался на той стороне реки утиный кряк, бухнул сом. "Григорий долго стоял у воды. Прелью сырой и пресной дышал берег. С конских губ ронялась дробная капель. На сердце у Григория сладостная пустота. Хорошо и бездумно".

Так поначалу у него все - хорошо и бездумно.

Даже то, что произошло с Аксиньей, не несет чего-то такого, что способно потрясти этот устойчивый мир. Ну, живет по соседству, по ту сторону плетня, соблазнительно красивая, мужняя жена. Однажды рано утром ткнулся в их курень, дверь не заперта, увидел в поредевшей темноте взбитую выше колен ее рубаху, бесстыдно раскинутые березово-белые ноги. Воровато повел глазами, окликнул вдруг охрипшим голосом. Видел, как суетливо зашарила, забилась в ногах ее рука, натягивая рубаху...

В любви его - здесь, у истока - еще больше "парубкового", от века привычного, чем чего-то глубинно душевного и духовного.

Грубо заигрывая с Аксиньей, едва не стоптал ее у кручи конем ("и тут в первый раз заметил Григорий, что губы у нее бесстыдно-жадные, пухловатые").

После грозы вместе ловили бреднем рыбу, замерзли страшно, присели погреться у копны. "Волосы у тебя дурнопьяном пахнут. Знаешь, этаким цветком белым..." Без лишних слов, выпростав руку из кармана, внезапно притянул ее голову к себе. "Пусти!" - "Помалкивай". - "Пусти, а то зашумлю!" - "Погоди, Аксинья..."

И вот на покосе случилось, что должно было случиться. Написана эта сцена жестко, экспрессивно. "Рывком кинул ее Григорий на руки - так кидает волк к себе на хребтину зарезанную овцу, - путаясь в полах распахнутого зипуна, задыхаясь, пошел...

- Пусти, чего уж теперь... Сама пойду!"

Никогда еще не испытанное, оглушающее.

Но приспел срок возвращаться Степану, вот вроде бы и любви конец.

"- Что я, Гриша, буду делать?

- Я почем знаю.

- Придет муж, небось бросишь меня? Побоишься?

- Мне что его бояться, ты - жена, ты и боись.

- Гриша, дружечка моя... родимый... давай уйдем. Милый мой! Кинем все, уйдем..."

У нее ведь все намного сложнее, чем у Григория. Для нее тут - вся судьба, надежда, что пришло наконец счастье, которым Аксинья обделена смолоду. Девочкой ее изнасиловали. Истязал нелюбимый, неласковый муж. Давила черная однообразная работа. Чего она могла ждать от жизни? И вдруг - Григорий.

Это ее "сумасшедшинка" в их любви, возмутившей хуторскую нравственность. "Аксинья ходила, не кутая лица платком; траурно чернели глубокие ямы под глазами; припухшие, слегка вывернутые жадные губы ее беспокойно и вызывающе смеялись".

И теперь вот, в последнюю ночь: "...кинем все, уйдем. И мужа и все кину, лишь бы ты был... Кохать тебя буду, жалеть..."

А он:

"Дура ты, Аксинья, дура! Гутаришь, а послухать нечего".

Григорию не понять еще, что ему выпало на долю, от какой великой любви он отмахивается сейчас - в своем молодом непрозорливом благодушие.

Вернулся Степан, в кровь побились с ним, разошлись врагами - как же иначе! Жизнь продолжается. И, обуздывая Григория, уже спешно, чуть ли не силком сватают его за Наталью Коршунову. А та, соседка, еще надеется на что-то, еще ищет встреч с Григорием.

В подсолнухах Аксинья с такой горючей мукой выговаривает парню: "...И ты тоже хорош... Напаскудил, как кобель, и в сторону". И выговаривает, и жалуется, и боится отпугнуть его резким словом, и молит: неужто кончилась любовь?

"- Как кончилась? - испугалась Аксинья. - Как же это? - переспросила она, стараясь заглянуть ему в глаза.

- Я вот что надумал, - начал Григорий и оживился, - что случилось, того ить не вернешь, чего ж тут виноватого искать? Надо как-то дальше проживать... Надумал я, давай с тобой прикончим... эту историю. А?"

Тут он истинный хуторянин: подумаешь, бабьи страсти! Он груб и бессердечен с той, кого еще так недавно домогался со всей жадностью и нетерпеливостью юности, так ласкал в угарные ночи.

...Говорим: непритязательные эпизоды, бессобытийное с точки зрения социальной... А между тем это уже идет рассказ о народе, о личности в обществе, уже проступают первые штрихи широкой картины казачьего нравственного мира, психологии хутора, Дона, народной России в канун первой империалистической.

Народное начало, преломившееся в одной судьбе, - оно и в повадке молодого героя, в том, как он трудится, проводит время, как относится к людям и люди к нему.

Объективен Шолохов до скрупулезности, все замечает за Гришкой, - даже бесчестную фразу: "сучка не захочет...", брошенную в подсолнухах несчастной Аксинье. В этом парне, похоже, столько же доброго, сколько и черствого, нежность в нем легко уживается с цинизмом.

И все-таки такой "объективизм" обманчив - как в первых, хуторских главах романа обманчива мирная тишина перед близкой империалистической бойней, как призрачно условна эта умиротворенность хлеборобского житья. Очень скоро все переменится и раскроется в своей истинной сущности - мир обернется чудовищной бойней, сосед пойдет с топором на соседа.

Во "всякости" и незамысловатости характера Гришки Мелехова уже сейчас отзывается нечто существенное для характеристики целого народного бытия. Очень важно, что в самой основе своей это характер добрый, человечный. И к этому доброму в молодом герое автор как-то по-особому внимателен, по-художнически ревнив, старается, чтобы от читательского внимания не ускользнула ни одна светлая грань. Всего можно ждать от Григория, и тем не менее уже с первых шагов он предстает человеком недюжинным, одаренным тем добрым, что есть в казачестве. В его натуре - самостоятельность и неизменная готовность прийти на помощь другому, его отличают прямодушие и общительный нрав, песенность души: "Потянет, чисто нитка серебряная..."

Даже угрюмо-подозрительному к людям Мирону Григорьевичу, будущему тестю, Гришка "нравился за казацкую удаль, за любовь к хозяйству и к работе. Старик выделил его из толпы станичных парней еще тогда, когда на скачках Гришка за джигитовку снял первый приз". Согласна с мужем и старая Коршуниха: "Работящий паренек и собой с лица красивенький".

И правда - работящий. Сколько раз мы косили с ним сено, добывали рыбу, ездили по дрова, убирали хлеб, чувствуя, как трудно разжать обветренные потрескавшиеся губы, как тяжел на вилах пшеничный ворох, как чешется мокрая грудь, а горький пот, падая на глаза, щиплет мылом...

Рис. 14. Кадры из фильма 'Они сражались за Родину' (постановка С. Бондарчука, 1975 г.)

Он может быть по-юношески жалостливым, всерьез расстроиться из-за утенка, срезанного косой. А может быть и по-мужски твердым, жестко-неподатливым. Когда разбушевавшийся отец поднял было на него руку, парень сурово пригрозил: "Драться не дам!"

Увидев через плетень, как Степан избивает Аксинью, Гришка, не раздумывая, бросается на защиту ее, хотя по молодости куда как еще жидковат против заматерелого казачины с его чугунным кулаком.

Когда человеку в такой большой степени присущ дар человечности, чувство личного достоинства и свободолюбия, его нельзя не уважать. Даже если он безжалостно говорит своей любимой: "Сучка не захочет..."

В нем много человечески ценного, что есть и в других хуторянах. Но в Григории этого всего как бы вдвойне: и силы вдвойне, и гордости, и смелости. И взбалмошности характера! Недаром он "турка", "черкесюка" - внук Прокофия Мелехова, который надолго вошел в историю Татарского, потому что был по-особому независим и отчаян в защите собственного человеческого достоинства.

В Григории с юных лет видны самостоятельность, решительность. И чувство товарищества, независимость и прямота, столь свойственные казакам, их органическое отвращение ко всему морально нечистоплотному, хлипкому, своекорыстному.

Тогда откуда же дурное в характере? Ведь мало сказать, что Гришка порой бывает и груб, и примитивен в выражении чувства, - он и жесток бывает до беспощадности. Такое откуда?

Да все оттуда же, от той же хуторской закваски. Нравственный мир казачества сложен, неотделим от всего того, что дорого автору, живет в хуторянах то самое дикое, "темное", что и через четверть века поразит питерского рабочего Семена Давыдова. И заставит Луначарского после прочтения первой книги "Тихого Дона" написать: "Интересно, как дальше поведет свое повествование Шолохов. До сих пор перед нами, так сказать, только звериный Дон со всеми яркими особенностями его быта, с необычайно богатой, богатырской, неуемной его кровью"¹.

¹ (А. Луначарский. Литературный год. - "Красная панорама". Л., 1929, № 1)

Звериный Дон! Вот ведь как еще можно воспринять мир, нарисованный Шолоховым. Наверно, и для такого здесь есть свои основания. Вспомним участь молодой турчанки, заподозренной темными людьми в "ведьмачестве". На свадьбе Григория казаки столь же красивы, сколь моментами и отвратительны. Звероподобны они в драке с хохлами-мужиками на мельнице. (Самое слово "мужик" - на Дону бранное, черное, обозначающее чужого, подозрительно-пришлого; даже маленький Мишатка, разозлившись на отца, может выругаться: "Ты, мужик, зачем маманю обижаешь?")

Ложные устои казачьей сословности, армейской "исключительности", мертвенная патриархальщина, дикость нравов, идущих чуть ли не от скифских времен, - все это тоже по-своему входит в понятие народной нравственности, в один и тот же "замес". Снова возникает речь о диалектике противоречий, без которой нет настоящей правды.

И ничто из этого не пройдет мимо юной, на все отзывчивой души Григория! Как доброе в казачьей психологии, так и темное - все незаметно оседает в характере, становится частицей неповторимой индивидуальности. Но и то, чего "душа не принимает", тоже существенно для характеристики героя, ибо жизнь требует от парня так или иначе определиться по отношению к любому проявлению хуторских нравов, в том числе и к таким, как отцовский деспотизм в семье, как отношение хутора к их с Аксиньей любви, как эта почти что насильственная женитьба на Наталье...

На их свадьбе по-животному чавкают, жуют, отрыгивают. И среди мутных во хмелю похабных взглядов и улыбок - его затравленные глаза.

"- Го-о-рь-ко!..

Григорий с ненавистью вглядывался в щербатый рот Коловейдина".

Бунт зреет в Григории неотразимо - он не хочет и не может примириться с насилием над собой. Где-то его бунтарство прорывается чисто по-казачьи: "...брал шашку, уходил на задний баз и, омываясь потом, двигая желваками скул, рубил понатыканные в землю толстые хворостины. За неделю нарубил ворох. Пантелей Прокофьевич ругался, сверкал серьгой и желтыми белками глаз:

- Нарубил, дьявол паршивый, на два плетня хватило бы!"

Но разрешился бунт совсем не по-казачьи, небывалым на хуторе скандалом: казак, сын казака, порвал с семьей, с отцом, ушел в черные батраки.

Это сильная, свободолюбивая личность взбунтовалась против патриархальщины, свирепой собственнической морали, обязательной на хуторе для каждого.

Григорий уходит батрачить в Ягодное, в имение пана Листницкого.

Автор и здесь, и в дальнейшем не раз будет ставить героя в такие психологические ситуации, где необходимость самоопределения в противоречиях народной жизни предельно остра, а проблема выбора по-житейски насущна.

Важно одно подчеркнуть: в какой бы плоскости ни шел разговор о гуманистическом в народной нравственности, всегда это будет речь о системе моральных ценностей, выработанных в тяжелом труде, объединенными усилиями, направленными на то, чтобы народу выжить, выстоять, сохранить свою нравственную определенность в жестоких условиях эксплуататорского классового общества.

В труде родились нравственные критерии народа - трудом они упрочиваются. Этими критериями, словно гигантским плугом, проведена глубокая борозда между работягами крестьянами Мелеховыми, Астаховыми, Зыковыми - и такими, как помещик Листницкий или купец Мохов, наживший богатство доносами и разбоем на большой дороге, весь век жиреющий от чужой беды.

Не удивительно, что Григорий Мелехов по-человечески хорош и красив своей мужичьей красотой именно в трудовой обстановке - на поле, молотьбе, с косой в руке, в нелегком крестьянском деле.

Оглядывая шолоховские страницы, убеждаешься, что и с многими другими героями из народа происходит нечто подобное: лучшие душевные мгновения - когда человек трудится, весь выкладываясь и физически, и духовно. Вспомним Давыдова за плугом, Шалого в кузнице, Андрея Соколова за шоферской баранкой. Одна из трогательных сцен романа "Они сражались за Родину" - когда на огненных дорогах воины пехотинцу Звягинцеву вдруг выпадает момент в минуту затишья помочь двум неудалым трактористам, у которых забарахлил мотор: "Он предусмотрительно снял гимнастерку и, довольный представившимся случаем - побывать возле машины, ловко, любовно и бережно орудовал ключом...

- Вот, Микола, тягач так тягач! Сила в нем невыносимая. Видал, какую он игрушку возит? Подержался я за него и вроде как дома, в своей МТС побыл...

Таким бесхитростным счастьем сияло лоснящееся, потное лицо Звягинцева, что Николай невольно позавидовал ему в душе".

Жизнь в Ягодном, в помещичьем имении, куда уходят Григорий и Аксинья, постоянно видится нам глазами именно трудового человека, привыкшего к делу, а не к панскому баловству. Григорий здесь на ролях то кучера, то егеря, и тоска по настоящему еще более обостряет видение окружающего. Видение, которое прежде всего характеризует самого Григория - его нравственность, все углубляющуюся духовность. Только истинно трудовой человек, хлебороб, способен так остро разглядеть всю заплесневелость, выморочность помещичьего бытия. "Тошное место!" - убежденно говорит Григорий о Ягодном Петру.

Великой русской литературе повезло на сцены охоты: лучшие из них (вспомним "охотничьи" страницы у Тургенева или в "Войне и мире" Толстого) нередко вырастают в картины тонкого психологического раскрытия характеров и социально-нравственных конфликтов.

Рассказ об охоте Григория с паном Листницким напряженно психологичен, хотя внешне и решен как одно сплошное физическое действие: бешеная скачка, азарт погони. Но конкретные ситуации и детали здесь в полную силу "работают" на характеры, раскрывают процессы внутреннего мира героя.

Вот Григорий в горячке залетает на знакомое поле, где осенью пахал с Натальей. Родная земля - труд, судьба крестьянина. А тут охотничья забава, панское баловство...

Среди казаков, случайно пришедших Листницкому на помощь, - Степан Астахов. Так неожиданно встречаются непримиримые враги, между которыми вражда затянулась в тугой "калмыцкий узелок". Для помещика, белой кости, оба они - только безликие серые мужички, казачишки. У него одна забота - волка не упустить. А у этих, мы знаем, такое многотрудное, неразрешимое - мучительная человеческая трагедия. Нищ духом и ничтожен пан рядом с ними. Не отделаться от мысли: и ради такого эти хлеборобы должны надрываться в работе, ломать хребты?

Батрачить в Ягодное Григорий уходит вместе с Аксиньей. Теперь они по-настоящему вместе: муж и жена, что бы там ни толковал о них хутор. И у них рождается дочь.

Это не возвращение к прошлому. Иным было чувство до Ягодного, иным будет после Ягодного, - их любовь на каждом новом жизненном переломе раскрывается все в новом живом озарении, и нет для нее тихой заводи, никогда не узнает она, что значит "тянуть лямку" устоявшегося, превратившегося в привычку чувства.

Пожалуй, как раз в любви особо отчетливо и обозначается, насколько глубже стали в Григории его добрые, гуманистические начала. То обстоятельство, что он не только порвал с отцом, но и увел с собою чужую жену, вдвойне усугубляет их вину в глазах хутора. Оба они оказались беглецами, нарушителями дедовских обычаев, противопоставили себя целому Татарскому.

Общая беда возвеличивает любовь. Она теперь стала и зрелей и надежней.

Наверно, только Шолохов мог вот так раскрыть всю силу любви - уже не бездумного парубка, а обремененного первым жизненным опытом казачины, как это делает писатель в сцене родов Аксиньи. Это подлинно взрыв сердечного чувства среди всей физиологической наготы происходящего, которая, однако, не убивает, а лишь еще ярче оттеняет душевную чистоту. Боль и резкость страха проникнуты потаенной нежностью, все сошлось, перехлестнулось - смерть и жизнь, кровь и ласка, прошлое и завтрашнее, и все это - одна любовь.

"Григорий не сразу воспринял наставшую тишину, опомнившись, глянул назад. Аксинья с искаженным, обезображенным лицом лежала, плотно прижав щеку к боковине повозки, зевая, как рыба, выброшенная на берег. Со лба ее в запавшие глазницы ручьями тек пот. Григорий приподнял ей голову, подложил свою смятую фуражку. Скосив глаза, Аксинья твердо сказала:

- Я, Гриша, помираю. Ну... вот и все!

Он дрогнул. Внезапный холодок дошел до пальцев потных ног. Григорий, потрясенный, искал слов бодрости, ласки и не нашел; с губ, сведенных черствой судорогой сорвалось:

- Брешешь, дура!.. - мотнул головой и, нагибаясь, переламываясь надвое, сжал подвернувшуюся неловко Аксиньину ногу:

- Аксютка, горлинка моя!.."

Любящая душа Аксиньи улавливает, как возмужала натура Григория. "И тот и не тот", - думает она в ночь перед уходом Григория в армию, вглядываясь в мутно чернеющие линии его лица, надолго прощаясь с ним. "Легла за плечами длинная, протоптанная днями стежка..."

Еще многим обогатится и многое утратит характер Григория Мелехова, но уже и Ягодное сделало свое дело: он далеко не тот простоватый, ласковый юноша, "с беспечным складом постоянно улыбающихся губ", какой встретился нам в памятное зоревое утро. Иной Григорий своим звероватым, исполненным ненависти взглядом пугает офицера на смотру ("Кэк смэтришь! Кэк смэтришь, казак?"). Иного, уже в чем-то нового Григория, угнетенного тяжелой думой, видим мы сквозь проем воинского вагона...

Книги Шолохова - своеобразная энциклопедия крестьянского труда: здесь все циклы и времена года, весь хлеборобский круговорот. И тем не менее у большого художника рассказы о людях в труде нигде не опускаются до простой жанровой сценки "с натуры", - всегда это существенные моменты чьей-то судьбы, всегда страницы, проникнутые чьим-то острым чувством.

А бывает и так, что одна мысль о работе - уже исцеление, поддержка в горькую минуту.

У Шолохова на этот счет - бесчисленное множество самых разных примеров, порой даже неожиданных: как лечит работой свою душевную муку казачка Анна в рассказе "Двухмужняя", как Давыдову камертоном звучит всю жизнь звон заводского железа, а герои романа "Они сражались за Родину" видят трудовые сны как самое прекрасное...

Но опять-таки Григорий Мелехов и тут вспомнится раньше других.

Будет момент, когда крестьянин Мелехов поймет в кровавой замяти войны, что нет ничего милей на свете родного поля: "Григорий с наслаждением мечтал о том, как снимет дома шинель и сапоги, обуется в просторные чирики, по казачьему обычаю заправит шаровары в белые шерстяные чулки и, накинув на теплую куртку домотканый зипун, поедет в поле. Хорошо бы взяться руками за чапиги и пойти по влажной борозде за плугом, жадно вбирая ноздрями сырой и пресный запах взрыхленной земли, горький аромат порезанной лемехом травы..."

Рис. 15. Кадры из фильма 'Они сражались за Родину' (постановка С. Бондарчука, 1975 г.)

Все происходящее с героями Шолохова так или иначе связано с миром хлеборобства, с трудовым образом жизни: любовь Григория и Аксиньи зарождалась, когда ходили с бреднем по Дону, когда косили сено, ездили на лесосеку; Ильиничну или Петра, Валета или Коршуновского батрака Гетька, Наталью или Дарью мы и в первый раз, и почти всегда потом видим в работе, здесь познавая многое и важное о них, о характере каждого. Темой труда в немалой степени определены и эстетика, и композиция, и конфликтность романа.

Через труд лежат пути общественного, революционного сознания казачества. Трудовой критерий в гражданскую войну делит их на красных и белых. Живущие чужим горбом, богатеи, они, конечно, поддержат антисоветское восстание, - объясняет в штабе Кудинова казак в лисьем малахае, - а на "бедных, не хозяйственных" контрреволюции надеяться нечего: "Им самая жизня с этой властью".

Когда казачество поставит наконец крест на мятеже, об этом - словно от имени целого народа - некий хуторянин скажет бандитам Фомина словами истинно трудового человека: "Пора подходит - сеять надо, а не воевать". И сам Григорий, к которому обращены эти слова, подумает о том же: "На черта мы им нужны? Никому мы не нужны, всем мешаем мирно жить и работать".

Труд, трудовая среда - это то поле, на котором новое, советское дает бескомпромиссный бой контрреволюционному, старому, собственническому.

Становление нравственного мира героя как производного от большого народного мира выразительно показано в первой, "хуторской", книге "Тихого Дона" - до ухода Григория в армию.

Потому и нельзя назвать справедливыми иногда встречающиеся литературоведческие определения этой книги как некоей предыстории сложной судьбы, как пролога, "запевки", - дескать, "узкому кругу образов первой части, вовлеченных в семейно-бытовой конфликт, соответствует и узкая пока что основа социальных отношений в казацком хуторе"¹.

¹ ("История русской советской литературы" в 3-х томах, т. II (1929 - 1941). М., 1960, с. 162)

Конфликт, может, и в самом деле "семейно-бытовой", но ведь у него такая мощная народная подоснова! Юная, формирующаяся душа Григория Мелехова "экранирует", по сути дела, все самое существенное в казачьей жизни - как нравственное, так и общественно-социальное.

Этого явно недооценили и наши кинематографисты: дважды экранизировался "Тихий Дон", и оба раза - как в довоенном фильме с Абрикосовым и Цесарской, так и в талантливом киноромане Сергея Герасимова - эпизоды юности Григория были решены главным образом в плане интимно-камерном, как живые жанровые сценки, не более.

А ведь определенно есть нечто симптоматичное в том, что именно эти главы Шолохов всего больше писал-переписывал, начиная роман снова и снова. Когда в 1925 году молодой автор "Донских рассказов" принялся за большое полотно, это еще не был ныне известный миру "Тихий Дон".

Это была "Донщина", со сравнительно скромной задачей - рассказать, как донские казаки участвовали в корниловском походе на Петроград и что из этого получилось.

Роман уже был готов наполовину, когда Шолохов, по его собственному признанию, вдруг почувствовал: не то пишет... Не с похода надо было начинать. Да и не в одном походе дело. Казачество надо показать и шире, и серьезней.

Написанная "Донщина" была отодвинута в сторону. Переживший своеобразный творческий кризис молодой писатель взялся за работу заново, с первого чистого листа.

Тогда-то на этом листе и возникла картина, как зорюет свежим летним утром хуторской парень Гришка Мелехов, вольно откинув руку...

Нечто исключительно важное увиделось писателю в буднях хутора Татарского. Кто знает, возможно, во всей судьбе героя "Тихого Дона" эти недолгие мирные дни - самые заветные и все определяющие.

На них он будет оглядываться и из окопов в белорусских болотах, и с горящих дорог, по которым пойдет повстанческая дивизия, они будут сниться ему в банде Фомина и в вонючей землянке дезертиров...

Чтобы восстановить, вернуть это светлое и мирное (будто прошлое можно вернуть!), он будет биться в страшных сечах, себя не жалея и не щадя других. Видение мирного хутора, идеализированное памятью, не раз будет вставать перед его глазами - как цель и смысл.

Как ни горька эта истина, но именно из этого чистого и зоревого в конечном счете в сознании Мелехова и выросла гибельная идея "третьего пути" в революции - милая Донщина "без белых и красных". Чем шире будут разворачиваться события романа и укрупняться масштаб мелеховской судьбы, тем многозначительней будут выглядеть в ретроспекции эти первые главы. В них ключ как к собирательному народному образу, хуторской психологии, так и к характеру, судьбе центрального героя.

Размышляя над "хуторскими" главами, зададимся вопросом, которым до нас задавались десятки и десятки шолоховедов: какой человеческий тип, какую нравственно-социальную определенность выводит в своем Григории Мелехове автор? Отщепенца или истинного сына народа, собственника-индивидуалиста или искателя правды для целой Донщины?

Со всей убедительностью эти главы скажут нам: нет, подобным образом характер отщепенца и индивидуалиста (а тем более "выразителя кулацкой идеологии") в литературе не пишут! То, как на самом деле решается художническая задача воссоздания антинародного типа, наглядно видно по горьковскому "Климу Самгину", когда буквально от первого знакомства, с детских лет героя уже копятся импульсы грядущего морального краха, каждая новая глава целеустремленно работает на эту главную идею произведения. Таковы внутренние законы настоящего искусства, - как мне кажется, это только для развлечения любознательных