II. Шолоховская правда сурова
Острота "Донских рассказов" словно задала тон всему творчеству
"С кровью и потом" - так называлась "Поднятая целина" поначалу
Трагедийное, дающее людям силу
О шолоховском психологизме пишут: правдивый, бескомпромиссный, суровый... И даже - "свирепый".
Об особенностях шолоховского таланта Константин Федин говорил: "Он никогда не избегал свойственных жизни противоречий, будь то любая эпоха, им изображаемая. Его книги показывают борьбу во всей полноте прошлого и настоящего. И я невольно вспоминаю завет Льва Толстого, данный им самому себе еще в молодости, завет не только не лгать прямо, но не лгать и отрицательно - умалчивая. Шолохов не умалчивает, он пишет всю правду"1.
1 (Константин Федин. Слово о Шолохове. - В сб.: "Слово о Шолохове". М., 1973, с. 14)
Правдиво любое настоящее произведение искусства. Во имя правды революции возникла вся литература социалистического реализма. И вот тем не менее, как бы подчеркнуто выделяя, как о чем-то, несущем это качество имманентно, говорится: шолоховская правда. Чем же она особенна?
Вместо ответа на этот вопрос пока поставим встречно другой: а каким представляется шолоховское творчество сугубо личному читательскому восприятию, какой первый, самый непосредственный импульс высекает в твоей душе одно имя Шолохова?
Полагаю, что многие скажут: Шолохов - это чувство огромной душевной силы и нравственного здоровья. Это надежная земля под ногами.
Что ж, такую субъективность поддерживают и серьезные литературоведческие труды, отмечающие как главное в книгах Шолохова "пафос праздничного видения жизни, солнечной атмосферы, ярких красок и оптимистической эмоции"1, утверждающие, что "Тихий Дон", этот "великий эпос о мире, войне и революции", особенно "характерен спонтанной гениальной радостью повествования" (утверждение члена Нобелевского комитета Иоханнеса Эдфельта2); что "от "Тихого Дона" исходит сияние человечности, свободы, красоты, правды"3.
1 (Н. К. Гей. Художественность литературы. Поэтика, стиль. М., 1975, с. 406)
2 (Цит. по кн.: "Творчество Михаила Шолохова. Статьи, сообщения библиография". Л., 1975, с. 55)
3 (Ю. В. Бондарев. Перечитывая "Тихий Дон". - "Дон", 1978, № 7, с. 42)
А ведь речь идет о произведениях, на страницах которых такая боль, так много мучительного и кровавого, где смерти, смерти - бессчетно раз описанные...
Человеческая мука пронизывает самые ранние рассказы Шолохова, самые первые литературные опыты.
Отец, белый атаман, срубил в бою родного сына, красногвардейца:
"- Сынок!.. Николушка!.. Родной!.. Кровинушка моя...
Чернея, крикнул:
- Да скажи же хоть слово! Как же это, а?
Упал, заглядывая в меркнущие глаза; веки, кровью залитые, приподнимая, тряс безвольное, податливое тело... К груди прижимая, поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув зубами запотелую сталь маузера, выстрелил себе в рот..."
Это рассказ "Родинка". Почти одновременно написан "Пастух" - о том, как зверски расправились местные кулаки со строптивым Гришкой, который осмелился поднять голос против установленных ими на хуторе порядков: "Под ноги вздыбившейся лошади повалился Григорий, охнул, пальцами скрюченными выдернул клок порыжелой и влажной травы и затих..." Осталась сестренка, Дунятка, одна на целом свете: "Когда горечью набухает сердце, когда слезы выжигают глаза, тогда где-нибудь, далеко от чужих глаз, достает она из сумки рубаху холщовую нестираную... Лицом припадает к ней и чувствует запах родного пота... И долго лежит неподвижно..."
Рис. 5. Беседа с колхозниками. 30-е годы
И так страница за страницей: рассказ "Продкомиссар" - Сын расстреливает отца, злостного укрывателя зерна; "Шибалково семя" - жена оказалась предательницей, погубившей половину красногвардейского отряда, мужу велено самому привести приговор в исполнение; "Коловерть" - за час до расстрела к пленному допускают маленького сынишку:
"- Папаня, а чего у тебя кровь на голове?
- Это я ушибся, сынок.
- А на что тебе вон энтот дядя ружьем вдарил, как ты из сарая выходил?
- Чудак ты какой!.. Он нарочно вдарил, шутейно...
- Пойдем домой, папаня? Ты мне мельницу дома сделаешь.
- Ты с бабуней иди, сынушка... - Губы у Игната жалко дрогнули, покривились. - А я потом приду..."
Так начиналось, так будет и во всех других шолоховских произведениях - до "Судьбы человека" и глав "Они сражались за Родину".
Человеческие муки, испытания на пределе возможного.
У Григория Мелехова, если не считать быстротечной юности, все в жизни складывается поразительно трудно - и любовь к Аксинье, и женитьба на нелюбимой, и отношения с друзьями детства - будь то Митька Коршунов или Михаил Кошевой. Его забривают в армию, на войну, и всю империалистическую он ходит по кромке меж жизнью и смертью: много раз ранен, контужен, не однажды близок, казалось бы, к неминучей гибели. А когда запылал донской мятеж, тут и вовсе перед героем Шолохова раскрылась фантасмагорическая бездна бед - ранения, припадки падучей, тиф, бегства, преследования, раздирающая душу смена знамен, крушение надежд, смерть почти всех, кого любил и кем дорожил. Словно отсекаются ветви живого дерева, пока не остается Григорий с мальчишкой на руках один под высоким и немилосердным небом...
Трагичен конец главных героев "Поднятой целины". Один за другим гибнут бойцы разбитого полка в "Они сражались за Родину". В "Судьбе человека" Андрей Соколов, человек, хлебнувший страшного "по самые ноздри", проходит, кажется, все круги военного ада, какие только возможны...
Вот какие реалии в действительности встают на страницах "солнечно-праздничных", как пишут, шолоховских книг! Словно сложилось это общее впечатление вопреки сущему, помимо изображаемых коллизий...
А между тем речь идет не только о драматизме шолоховских сюжетов - суров сам подход автора к своим героям, беспощадна его откровенность о человеке. Часто кажется, что еще немного - и образ под пером Шолохова попросту сломается, не выдержит всех этих жестоких перегрузок. Даже самых своих любимых персонажей он не только не оберегает от всего "компрометирующего", но их-то чаще всего и испытывает предельными, кризисными положениями.
У него Подтелков творит кровавый самосуд над безоружными пленными белоофицерами: "Ткнувшись о тачанку, он закричал выдохшимся, лающим голосом: "Руби-и-и их... такую мать!!! Всех!.. Нету пленных... в кровину, в сердце!!!"
И Аксинья, гордая и прекрасная любовь Григория Мелехова, в панском имении сходится со слизняком Листницким. Да когда! Только что проводив Григория на войну, только что похоронив девочку - единственное их дитя. "Падко бабье сердце на жалость, на ласку. Отягощенная отчаянием Аксинья, не помня себя, отдалась ему со всей бурной, давно забытой страстностью...
На следующий день утром, оставшись в столовой наедине с Аксиньей, он подошел к ней, виновато улыбаясь, но она, прижавшись к стене, вытягивая руки, опалила его яростным шепотом:
- Не подходи, проклятый!..
Свои неписаные законы диктует людям жизнь. Через три дня ночью Евгений вновь пришел в половину Аксиньи, и Аксинья его не оттолкнула".
А Михаил Кошевой? Сколько прозвучало по его поводу этих "зачем", "зачем"... Ведь этот с детских лет дружил с Григорием, сам признавался - "он мне - как брат"... На германском фронте рядом бывали в смертельных переделках. Да и душа у Михаила вовсе не черствая,- вспомним, как светел он, когда вынужденно томится в безлюдной степи у конских косяков, с каким сердечным чувством приходит свататься к Дуняшке!
Тем критикам, которые не испытывают симпатий к Кошевому, нет нужды искусственно примысливать отрицательные черты героя, - это от Шолохова мы узнаем, какая наволочь порой застилает взор этого парня, как ударило ему в голову чувство власти, видим в простом казаке и неожиданную сановность ("Мишка шел медленно и важно"), и мстительность в отношении земляков: "Я вам, голуби, покажу..."
Но всего чаще критики Кошевого говорят о том, как безжалостно повел себя Мишка с Григорием, вернувшимся домой с такой открытой душой и повинной головой. Они и по сегодня не могут простить Кошевому того рокового ночного разговора, считая: поведи себя молодой председатель по-иному, терпимей, человечней, услышь резоны Григория, кто знает, может, вся дальнейшая судьба героя "Тихого Дона" сложилась бы совсем по-иному - не было бы ни банды Фомина, ни землянок дезертиров. И Аксинья была бы жива, и маленькая Полюшка...
Перед тем как появиться последнему тому шолоховского романа, в печати прошло бурное обсуждение: чем писатель завершит военную эпопею Григория Мелехова?
Рис. 6. Михаил Шолохов в годы работы над 'Тихим Доном'
Это было беспрецедентное обсуждение - судьбу книжных персонажей вынесли на всесоюзный симпозиум, святая святых - писательское решение образа - словно было взято общественностью в собственные руки.
Однако ведь и все другое, что связано с этим романом, можно сказать, было беспрецедентно!
То, что писатель вынашивал в глубине души, в смутных видениях и творческих открытиях, превратилось в дорогое достояние миллионов, стало как бы реальным явлением жизни, томило и бередило уже чьи-то другие души, другими воспринималось очень лично и для себя насущно.
Были среди участников обсуждения и такие, что, не гадая о писательских откровениях и не очень заботясь о приличествующей скромности приватного советчика, выдвигали перед автором попросту требование - к концу романа коренным образом повернуть судьбу Мелехова, сделать его своеобразным символом казачьего принятия новой власти. Было в этом случае даже некоторое давление на гражданские чувства автора, этакое скрытое упреждение насчет дальнейшего восприятия книги: одно дело - роман с героем-отщепенцем, и другое - с положительным, перевоспитавшимся в конце концов...
Для таких "программистов" исход был неожиданным. Шолохов, выслушав, кажется, всех и вся, тем не менее написал финал романа таким, каким он только и мог быть по правде.
Его Григорий не стал председателем сельсовета или уполномоченным по заготовкам. Свою "диковинно и нехорошо сложившуюся жизнь" он дотягивал сначала в банде Фомина, потом - среди жалких дезертиров, по-сусличьи забившихся в норы. А потом встал перед хутором с Мишаткой на руках. "Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром".
По-человечески легко понять чисто эмоциональное отношение к роману тех читателей, которые желали полюбившемуся герою счастливого конца, - от щедрости сердца, от присущей русскому человеку жалости (упавшего подними, говорят в народе). Труднее понять тех специалистов, что, будучи искушены в законах искусства, издалека видя, как и куда развивается роман, во имя чего он пишется, тем не менее требовали от автора как бы совсем другого произведения: о том, как в Григории Мелехове вызрела большевистская идея.
Алексей Толстой со всей категоричностью отвечал, что иначе закончить свою эпопею "Шолохов, как честный художник, не мог... У Григория Мелехова был выход - на иной путь. Но если бы Шолохов повел его по этому другому пути - через Первую Конную - к перерождению и очищению от всех скверн, композиция романа, его внутренняя структура развалились бы"1.
1 (Цит. по кн.: В. В. Гура, Ф. А. Абрамов. М. А. Шолохов. Семинарий, с. 68)
Как честный художник...
Когда спрашивают: зачем Шолохов так откровенен о всей подноготной Григория Мелехова (или Подтелкова, или Кошевого), когда говорят: зачем он в уста замечательного Макара Нагульнова вкладывает слова, которые и для Половцева были бы страшны: "Да я... тысячи станови зараз дедов, детишек, баб... Да скажи мне, что надо их в распыл... Для революции надо... Я их из пулемета... всех порешу!" Зачем?
Да затем, что без этого не было бы истинной и полной правды о каждом из этих чрезвычайно непростых характеров, я значит и обо всех их, вместе взятых, о породившей их эпохе.
Твардовский недаром писал о правде, прямо в душу бьющей, - "как бы ни была горька"...
И еще об особенности шолоховских коллизий: он рисует трудное не только в отдельно взятых судьбах - и в самой истории народа внимание художника привлекают моменты самые драматические, предельно сложные. Его книги - о годах революции, о начале коллективизации, битве с гитлеризмом... Глобальные катаклизмы в судьбе целой нации, всего государства!
Он берет тему революции и гражданской войны, и творческий его подход напоминает своеобразное писательское крещендо - все сложнее и сложнее. Среди классов, приведенных в движение революцией, Шолохова интересует самый трудный - крестьянство; среди крестьян - середняцкий, наиболее тугоплавкий слой; причем это середняк в его донском, казачьем "варианте"! А в этой среде, из всех возможных казацких типов, берет себе в герои человека с таким неповторимо сложным характером и судьбой, какая могла быть разве что у одного из тысяч - у Григория Мелехова...
Когда скульптор работает с гранитом, этим исключительно неподатливым материалом, невольно возникает мысль: почему он не глину взял, не металл, ведь куда легче, а эффект возможен ничуть не меньший! И все-таки скульптор берет гранит.
"Я описываю борьбу белых с красными, а не борьбу красных с белыми. В этом большая трудность", признавался Шолохов в годы работы над "Тихим Доном". Но ведь навстречу этой и многим подобным трудностям он шел сознательно, в каждом случае выбирая наиболее сложное! Довел "Тихий Дон" до разгрома последних банд, этих ошметьев белого контрреволюционного движения, и здесь поставил точку. Представление о том, как пошла налаживаться мирная размеренная жизнь на Дону, в романе дано лишь отдельными штрихами.
И в "Поднятой целине" рассказал о труднейшей поре коллективизации, о борьбе за колхоз, и только в самых заключительных строках, в эпилоге - о процветании гремяченской сельхозартели, как она в конце концов стала на ноги и пошла в рост.
С 1942-го, бедственного, года войны начал Шолохов роман о Великой Отечественной. А думая о судьбах людей, перенесших эту войну, возможно, перебирая бесчисленное множество жизненных вариаций этой темы, Шолохов воплотил свою большую мысль именно в такой судьбе, какая выпала Андрею Соколову, - столь же горькой, сколь и человечески высокой.
Правда - она ведь тоже может представать в самых разных своих обличьях: бывает правда ликующая, победная, бывает неброская правда тягучей повседневности, есть та, что добывают все вместе, есть очень субъективная, для себя добытая... Шолоховская правда неизменно обращена к наиболее трудным, кризисным моментам в жизни человека и его народа - когда надо выжить, выстоять в неимоверно трудных обстоятельствах. У этой правды цвет пронзительно-алый - цвет пламени, цвет крови.
Есть такая область художественности, где мысль об авторской правде звучит особенно обостренно. Это тема врага, страницы, воссоздающие облик, психологию, образ мышления тех, с кем борется писатель и его герои, кто им ненавистен...
Тут большое испытание для всякого художника. Что касается Михаила Александровича Шолохова, то он своего врага знает, как говорится, в упор. Еще с тех времен, когда молодым парнем "мыкался по донской земле" (так он напишет потом в автобиографии). "Долго был продработником. Гонялся за бандитами, властвовавшими на Дону до 1922 года, и банды гонялись за нами. Все шло, как положено. Приходилось бывать в разных переплетах..."
Под хутором Коньковом шестнадцатилетний Шолохов попал в лапы махновцам, допрашивал его сам батька Нестор. Не расстрелял потому, что слишком уж юн был продотрядчик, но Махно твердо пообещал: еще раз попадешься - повешу непременно.
В "Тихом Доне" действует банда Фомина. Фомин - реальная личность, как раз один из тех, за кем "гонялся" молодой Шолохов.
И заговорщическая контрреволюционная организация на севере донского края существовала в действительности именно в те годы, когда в хуторах и станицах только-только зарождались колхозы. Руководил заговорщиками бывший царский есаул, который (подобно Половцеву в романе) в свое время командовал казнью подтелковцев.
Рис. 7. Кадр из кинофильма 'Тихий Дон' (1957 - 1958 гг.). Артист Петр Глебов в роли Григория Мелехова
Документально восстановили шолоховеды и действительную историю, как в вешенских местах казачки напали на коммуниста-двадцатипятитысячника (Афонина), требуя возврата обобществленного семенного зерна; как кулаки стреляли из-за угла в колхозного руководителя (Баюкова) - при тех же самых обстоятельствах, что и в "Поднятой целине" в эпизоде покушения на Нагульнова1.
1 (Эти факты приводит шолоховед М. И. Сойфер в своей книге "Мастерство Шолохова" (Ташкент, 1976))
Противники реальные, непримиримые, - Шолохов никогда не забывает об их существовании. Даже когда в его книгах не гремят открытые схватки.
Можно себе представить, в каких только переплетах не побывали Давыдов и Нагульнов на фронте, погибнут же они под половцевским пулеметом в мирные дни, - последние жертвы отгремевшей гражданской войны.
А возможно, первые жертвы войны надвигающейся. Недаром внутренним своим обликом их убийца так схож не только с карателями времен гражданской, но и с завтрашними власовцами, фашистами, чьи страшные дела - пройдет каких-нибудь десять лет - заставят содрогнуться целый мир: заживо сожженные деревни, тотальное человекоистребление...
С первых дней Великой Отечественной Шолохов на фронте. Из-за границы нагрянувший враг - для него все тот же враг.
"Какой же тупой, дьявольской ненавистью ко всему живому надо обладать, чтобы стирать с земли мирные города и деревни, без смысла, без цели подвергать все разрушению и огню!" - напишет он в очерке "По пути к фронту" (1941), а в другом очерке ("Военнопленные", 1941) уже реальный портрет гитлеровца: "Теперь он сидит перед нами, навсегда обезвреженный, смотрит глазами затравленного кровожадного хорька, и слепая ненависть к нам раздувает его ноздри..."
Обширна галерея врагов - как она вырисовывается на страницах шолоховских книг: от генерала Фицхелаурова, которому Мелехов посулил "зарубить на месте", от Корнилова, Каледина, Краснова до "идеолога" фоминской банды Капарина; от задубевших монархистов типа Калмыкова или Листницкого до карателя Митьки Коршунова и беглого Тимошки Рваного; от хуторского кровососа Мохова до Титка Бородина и оборотня Якова Островнова; до этих, наконец, "фрицев" и "Гансов", и совсем сегодняшних, что вершат свой суд над народами, которые послабей, расстреливают людей и с земли, и с воздуха, и с моря, топя в крови. "...Алая, растекающаяся по затвердевшему снегу человеческая кровь! Кровь, густеющая и принимающая темно-вишневый оттенок в летнюю жару. Нам знаком и цвет ее, и пресный, берущий за сердце и за горло запах. Нам знакомы и люди в мундирах цвета хаки, и руки их, с засученными по локоть рукавами и по локти обагренные кровью..."1
1 (Памфлет "Не уйти палачам от суда народов!" (1950))
В этой галерее - враги революции во всех своих возможных ипостасях, мастях и рангах. Полувековая история ненависти к людям труда, к социализму, народной свободе.
И всех их надо было превозмочь, одолеть, убрать с дороги, чтобы народ мог жить и идти дальше к своей высокой цели. Достижения привычно мерить гектарами и киловатт-часами, новыми городами... Но в каких измерениях представить, что народу стоила и что дала будущему наша победа над всевозможными фицхелауровыми, Половцевыми, фрицами! Их истребление тоже ведь по-своему предопределило созидательный итог!
Эта сторона дела во все времена глубоко волновала Шолохова-художника. В рассказе о наших врагах он предельно серьезен, суть вражеского человеконенавистничества - особая тема творчества, особый аспект его суровой, шолоховской, правды.
Он самолично "гонялся" за Фоминым, видел эпопею гражданской войны отсюда, из красного стана. Однако в "Тихом Доне" эту погоню счел нужным описать, как она выглядела оттуда, из банды Фомина.
Рис. 8. 'Тихий Дон'. Иллюстрация О. Верейского
Шолохову важно было запечатлеть в народной победе нечто такое, что известно не только со слов победителей, но и подтверждается непосредственно устами врага. Как они ненавидели нас, как бились до последнего, сделав все, что в их силах, - и были все-таки сломлены, отброшены с дороги. Так пусть они это сами засвидетельствуют! Пусть Фомин признается: все кончено...
А такое писать - и в самом деле, вспомним слова автора "Тихого Дона" - "большая трудность"...
Высказывалось мнение, что в "Тихом Доне" образы врагов постепенно приобретают сатирический рисунок: "То, что вчера могло казаться не лишенным драматизма, сегодня выглядит смешным"1.
1 ("История русской советской литературы" (Под редакцией П. С. Выходцева). М., 1974, с. 584)
Но в конкретном анализе романного текста это предстает не совсем так.
Даже когда Григорий уже на острове, где скрываются остатки фоминской банды, и среди прочих здесь обретается персонаж, который и в самом деле мог стать мишенью для самой язвительной сатиры, - Капарин, заживо разлагающийся "идейный борец с коммунистами", все равно Шолохов и этого по-прежнему пишет в присущей ему объективно-жизненной, пластической манере: "Знаешь, Мелехов, - сказал он, на ходу сломив ветку боярышника, ощипывая набухшие тугие почки...", "Капарин внимательно посмотрел на добродушно улыбающегося Григория и сам улыбнулся, слегка смущенно и невесело..." и т. д.
Жизнь изгоев на необитаемом острове - это морок, бред, дурной сон. Но сон, который едва ли заставит засмеяться, поиронизировать. Видишь взгляд автора, сведенный гневом, тяжелым раздумьем. Чувство это передается и Григорию Мелехову, заветному шолоховскому герою. Когда Капарин, трясущийся, с сумасшедшим блеском в глазах, улучив минуту, предлагает Григорию убить ночью остальных троих и тем заслужить прощение Советской власти, Мелехова отнюдь не забавляет ни жалкий вид еще недавно кичившегося своей интеллигентностью офицера, ни вся нелепость его иудина плана, - в романе говорится, что Григорий "внутренне содрогнулся от возмущения", а когда тот покаянно стал просить прощения, "сморщился от омерзения и жалости"...
Гнев, омерзение - это в картинах вражеского лагеря неизменное. Сюда редко пробивается сарказм, веселый смех.
Перед нами еще одно подтверждение, сколь серьезно относится к проблеме изображения противника Шолохов, ни на минуту не склонный преуменьшать роль контрреволюционного движения в стране, его последствий и превращений.
Потому и в мирной "Поднятой целине", повествовании о рождающемся колхозном коллективе и социалистической нови, образы врагов оказываются исключительно существенными - напрасно иные из исследователей романа с годами пытаются по-новому расставить силы, перенести акценты, говоря: "Не слишком ли много чести Половцеву, чтобы ему и борьбе с ним уделено было главное внимание в одном из лучших романов о преображении крестьянской жизни!"1
1 (А. Ф. Бритиков. Мастерство Михаила Шолохова М 1964, с. 53 - 54)
Или, в других случаях, линию противника признают немаловажной лишь до середины романа, а за серединой, как пишут, "неосновательно дальнейшее повествование ставить в прямую связь с образами врагов, а в основу сюжета класть борьбу двух антагонистических классовых сил"; и вообще "неверно завязку романа "Поднятая целина" приурочивать лишь к приезду двадцатипятитысячника и появлению Половцева в хуторе, а развязку видеть в трагической гибели Давыдова и Нагульнова"1.
1 (А. Хватов. Художественный мир Шолохова. М., 1970 с. 384)
Однако к идее литературоведческих "пересмотров", время от времени так оживляющих некоторые области нашей литературной науки, в шолоховедении следует относиться очень и очень осторожно, ибо "Тихий Дон" или "Поднятая целина" - вовсе не тот материал, который легко снова и снова перекраивать в свете тех или иных литературных веяний. Это книги, уже имеющие не то что прочное научное, но и, можно сказать, всенародное читательское толкование, сберегаемое в годах и десятилетиях постоянным вниманием к книгам. А когда роман у всех на виду, построчно на памяти, тогда и к литературоведческим разборам отношение особое: если приезд Давыдова и Половцева - не "завязка" в "Поднятой целине", а смертный подвиг героев - не "развязка", то не вернее ли в этом случае начать с простого - разобраться, что же такое, собственно, романная "завязка", начать "ревизию" с самих литературоведческих дефиниций? И вообще подумать, подобает ли ученому разговору подобная постановка вопроса - коли Половцев контрреволюционер и выродок, так не "слишком ли много чести" ему (как образу, как литературному герою!) маячить на первом плане в столь вдохновенном произведении?
Таким способом много можно было бы "опротестовать" в искусстве: не слишком ли много чести Иудушке Головлеву, Климу Самгину, Грацианскому?..
Руководствуясь несомненно добрыми побуждениями - подчеркнуть позитивное в романе, вести рассмотрение "Поднятой целины" по линии прежде всего колхозного строительства, а не контрреволюционного заговора, - исследователи не замечают, как сами же упрощают дело, если не сказать - запутывают. Роман вовсе не "разлинован" на абциссы борьбы и ординаты созидания: там - палят из обрезов, тут - строят новую жизнь. Это только в наших критических статьях так бывает, что для удобства рассмотрения романные "линии" разбираются по отдельности, чуть подсушиваются логикой, чуть спрямляются. В самой же "Поднятой целине" это единый клокочущий жизненный поток. Именно от этого полнокровного художественного "синкретизма" во многом и рождается непреходящее ощущение внутренней эпичности романа.
Известно, что поначалу автор озаглавил его - "С кровью и потом". Сейчас странно и представить, что "Поднятая целина" называлась бы как-то иначе, - знакомое заглавие для нас звучит как формула, обозначающая целую эпоху. И тем не менее тот первый, пусть и несколько простоватый, заголовок отчетливо свидетельствовал, как слитно, нерасчленимо воспринимал автор разворот коллективизации, где кровь и пот - вперемешку...
Чтобы раскулачить однохуторянина, часто соседа и кума, отобрать у него хищнически нажитое, а самого выслать из хутора вон, в дальние края, - чтобы решиться на такое, гремяченский бедняк должен был прежде в себе самом перешагнуть какой-то трудный мировоззренческий и нравственный порог, в его душе должен был произойти некий принципиальный сдвиг. Те победы, большие и малые, которых добиваются гремяченские колхозники, включают в себя, среди прочего, и разгром половцевского подполья, и многие другие факты и проявления суровой классовой борьбы.
Наивно признавать линию врага существенной лишь до половины романа, - разве не во втором томе многие ключевые моменты связаны как раз с проблемой врага, по-своему корректирующей и беседу Давыдова с Шалым в кузнице, и разговор с Аржановым, и встречи с секретарем райкома Нестеренко; по-своему врывающейся в главу, посвященную партийному собранию - оно вдруг сосредоточивается на фигуре Островнова... И разве не во втором томе рассказывается о воскрешении на новых началах подпольной деятельности Половцева, об убийстве чекистов-"заготовителей", о том, как гремяченские коммунисты выслеживали оборотней, сначала покончив с Тимошкой Рваным, а затем и с половцевским логовом, со всем контрреволюционным заговором, который насчитывал, как выяснилось, свыше шестисот участников!
"Не слишком ли много чести?" Получается, что не слишком, в самый раз. Попробуйте хотя бы в порядке "психологического практикума" на минуту вообразить, как бы выглядел роман, если убрать из него все эти "малосущественные" моменты...
Шолоховское повествование вообще содержит в себе некое радикальное противоядие любым стремлениям как-то "упростить формулу", спрямить путь героя, разложить жизнь по "чертам", по полочкам.
Однажды критик А. Макаров, сравнивая два шолоховских романа, так объяснял героев "Тихого Дона"