Художественный опыт М. Шолохова и творческие поиски советских писателей (Л. Залесская)
Художественный опыт большого писателя не повторяется, он живет в продолжении и развитии, в творческом переосмыслении. Освоение его сложно и многосторонне. Чем талантливей и самобытней писатель, тем труднее уловить следы непосредственного влияния на него другого художника; прямое воспроизведение характеров, структуры произведения является участью эпигонов.
Русская классическая литература служила и служит школой реалистической типизации характеров для многих сравнительно молодых литератур и даже для литератур, имеющих свои национальные традиции большой прозы. Литературы народов СССР использовали творческий опыт русской классической литературы при создании крупных эпических форм - романа и эпопеи.
Народ в переломные, решающие моменты исторического развития и судьба личности, неразрывно связанной с народной судьбой, во многом определили идейно-эстетическое содержание русской классической литературы. В новый, третий, пролетарский этап освободительного движения в России М. Горький, восприняв классические традиции русской литературы, ее патриотизм, народность и гуманизм, утвердил идею неизбежности и закономерности революционного пути народа, победы социалистической революции.
Революционный народ - как главная движущая сила истории - находится в центре советского эпоса 20-30-х годов. Вместе с тем внимание писателей привлекает героическая личность, воплощающая лучшие устремления и чаяния революционного народа, и личность человека, прошедшего сложный, мучительный, порою трагический путь до ясного осознания неизбежности и справедливости революции.
В 20-30-е годы перед литературой встает задача исследовать новые, сложные явления жизни, которые не могли быть охвачены малыми литературными формами. Нужен был эпический, прозаический, синтетический жанр романа и эпопеи, чтобы со всей полнотой изобразить "те колоссальные сдвиги в быту, жизни и человеческой психологии, которые произошли в результате войны и революции"*.
* (Сб. "Михаил Шолохов". Л., изд-во ЛГУ, 1956, с. 265.)
Изображение диалектической связи народа и человека, национальной истории с конкретными судьбами людей становится задачей всей многонациональной советской литературы.
Шолохов рассматривает историю революции, гражданской войны, коллективизации на живых, конкретных судьбах, характер человека определяется у него не только социальными и классовыми признаками, но и всей реальной сложностью жизни.
Произведения М. Шолохова историчны, жизнь просматривается в них в ее настоящем, прошлом и будущем. Эпичность писателя чужда хроникальности, художник достигает изображения диалектического единства истории народа и изменяющейся человеческой психологии.
Развивая традиции классической русской литературы и особенно А. М. Горького, М. Шолохов изображает богатство души человека труда, его творческое начало, способность к большим человеческим чувствам, высокие нравственные идеалы.
Для писателей братских литератур и в особенности для тех, которые не имели развитых традиций больших жанров прозы, "Тихий Дон" и "Поднятая целина" явились примером подлинного эпоса, основывающегося не только на широком изображении жизни, многогеройности и многоохватности событий, но прежде всего на умении создать образ народа - творца этих событий - и психологически глубокий характер человека.
Бескомпромиссный реализм, способность изображать революционное преобразование жизни во всей сложности, в трудных человеческих судьбах, находящихся в многообразных связях с историческими судьбами народа, - вот что определило успех шолоховских произведений, их влияние на многонациональную советскую литературу.
Многие советские писатели, литературы которых не имели до Великого Октября развитых традиций больших эпических жанров, отмечают плодотворное влияние Шолохова - это туркменский писатель Б. Кербабаев, писатели Киргизии (Т. Сыдыкбеков и А. Токомбаев), Узбекистана (А. Каххар), Таджикистана (Дж. Икрами), Адыгеи (Т. Керашев), марийский писатель А. Эрыкан, ногайский писатель Ф. Абдулжалилов и многие другие*.
* (См. письма писателей о значении художественного опыта Шолохова в их творческих поисках в кн.: Е. П. Дрягин. Шолохов и советский роман. Ростов-Дон, 1966.)
Произведения М. Шолохова будили творческую мысль, заставляли более пристально присматриваться к существеннейшим явлениям национально самобытной действительности, к многообразию и богатству характеров трудового народа. Многие художники могли бы сказать словами таджикского романиста Джалола Икрами об особенностях восприятия творческого опыта Шолохова писателями разных национальностей: "Некоторые критики выступали в печати с заявлением о "подражательности" моего романа. Это утверждение, конечно, совершенно неверно. Да, я повторяю, что именно "Поднятая целина" вдохновила меня и дала мне силы дерзнуть на написание большого романа. Так появился мой роман "Шоди". Да, роман мой написан под безусловным влиянием Шолохова. Но "подражать Шолохову" нельзя, у него можно и нужно учиться. И мне кажется, учиться у Шолохова должен каждый писатель, желающий вырасти в настоящего, большого мастера. Учиться у Шолохова - это не значит списывать и механически переносить образы его героев в свое произведение, выводя их под другими именами, сменяя сапоги на ичиги, гимнастерку на халат. Нет, у Шолохова надо брать, нужно черпать его глубокое знание жизни"*.
* ("Гулистан", 1960, № 2, с. 119-120.)
О значении М. Шолохова в создании разнонационального советского эпоса говорят в паше время писатели, являющиеся представителями литератур развитого романного жанра - украинец Олесь Гончар, белорус И. Мележ, армянин Гурген Борян, азербайджанцы С. Рагимов, А. Велиев, М. Гусейн*.
* (См., например, сб. "Слово о Шолохове". М., изд-во "Правда", 1973.)
Критики и литературоведы обоснованно пишут о творческой перекличке с "Поднятой целиной" М. Шолохова (кн. 1, 1932) литератур, имевших богатые традиции романного жанра, таких выдающихся произведений, как "Гвади Бигва" (1938) грузинского писателя Лео Киачели и "Ацаван" (1 часть - 1937, продолжение - 1947) армянского писателя Наири Зарьяна*.
* ("История многонациональной советской литературы", т. 2, кн. 1. М., "Наука", 1971, с. 147, а также послесловие З. Кедриной к кн.: Тугельбай Сыдыкбеков. Среди гор. М., изд-во "Известия", 1965.)
Многие литературы народов Средней Азии и Казахстана, Поволжья и Северного Кавказа до Великого Октября не имели развитых традиций большой прозы, они прошли ускоренный путь развития от фольклора к роману в первые же два десятилетия в условиях советской власти. Новые жанры - повесть и роман - возникали на основе бурно изменяющейся жизни, при творческом использовании национальных традиций (там, где были, и литературных), но главным образом традиций народного героического эпоса и художественного опыта литератур народов Советской страны, особенно русской литературы. Воздействие творчества М. Шолохова на становление жанра романа огромно и неотделимо от освоения молодыми литературами художественного опыта русского реалистического искусства и искусства советских писателей, особенно таких, как М. Горький, А. Толстой, Л. Леонов. На примере русской литературы писатели учились историзму - умению видеть настоящее в его связях с прошлым и с перспективой будущего развития, связь судеб людей с великими преобразованиями истории, путь народа и человеческие судьбы в годы революции и социалистического строительства. Произведения таких писателей, как М. Горький и М. Шолохов, открывали богатство внутреннего мира рядового человека, революционного борца, созидателя великих ценностей на земле.
Усвоение творческого опыта русской литературы при создании романного жанра выступало в сложном переплетении с влияниями развитых традиций национального народного эпоса.
Было бы неверно утверждать, что фольклорные традиции оказывали только сдерживающее, то есть отрицательное влияние на развитие больших эпических литературных жанров. Без учета этих традиций невозможно понять своеобразия возникновения романа в национальных литературах. Эпос изображал народ как ведущую силу национальной истории, передавал народную точку зрения на существенные явления жизни, воспевал героическую личность народного заступника, борца за интересы трудящихся масс. Эпос прославлял труд и мораль трудящегося человека. Все эти плодотворные традиции были восприняты большими литературными эпическими жанрами. Но, естественно, что самое развитое устное народное творчество не могло передать многообразия индивидуальных проявлений человеческой психологии, изменения характера народа и личности под влиянием больших исторических событий.
Действующие лица народного эпоса обычно делились на сугубо положительных героев и резко отрицательных персонажей. Характер героев, как правило, оставался неизменным на протяжении всего повествования. Умению передать богатство нравственного мира трудящегося человека, революционного борца, сложность и динамику человеческого характера писатели учились у русской литературы. В литературах с молодой прозой жанр исторического романа формируется зачастую в произведениях автобиографического характера. Не имея национальных традиций создания многогеройного романа, авторы обращаются к традициям народного эпоса и к художественному опыту русской литературы, особенно автобиографической трилогии М. Горького, изображающей "историю в человеке". Писателям, впервые создающим произведения большого эпического жанра, легче было вести повествование от лица очевидца, участника событий. Образ автора и героя в этих произведениях неразделим, и все остальные герои группируются вокруг него. В конце 20-х годов создается автобиографический роман "Трудный путь - тяжелый переход" (1923-1927) С. Сейфуллина, с 1930 года печатаются в журнале отрывки из мемуарного произведения С. Муканова "Мои мектебы" (много лет спустя он создал, по существу, новое автобиографическое произведение "Школа жизни" (1949-1955), где выступил уже зрелым мастером романного жанра). В 30-е годы появляются историко-биографические романы башкирских писателей А. Тагирова "Солдаты" (1931), "Красногвардейцы" (1936), "Красноармейцы" (1937) и Д. Юлтыя "Кровь" (1934), чувашского прозаика Семена Эльгера "Дни войны" (1937), трилогия марийского писателя Я. Ялкайна "Андрей Толкын" (1934), "Зеленая пора" (1935), "Город" (1936) - о ребенке, подростке и юноше, прошедшем свои "университеты" в годы Великого Октября, и многие другие.
Судьба автора-повествователя, сливаясь с народными судьбами, передавала процесс возрождения и обновления ранее отсталых народов в результате революционного преобразования жизни.
Во второй половине 30-х годов, осваивая творческий опыт "Тихого Дона" и "Поднятой целины" М. Шолохова, писатели останавливают свое внимание на магистральных проблемах века - эпохе революции и социалистического преобразования деревни, стремясь создавать эпические многогеройные произведения. Под благотворным влиянием русской литературы, особенно М. Горького и М. Шолохова, писатели тех литератур, которые ранее не имели развитых традиций большой прозы, отходят от фольклорного способа типизации характеров, от однопланового их изображения.
Исследователи творчества М. Шолохова справедливо пишут, что писатель с особой художественной силой изображает богатство общественной, нравственной, интеллектуальной жизни простых людей-тружеников.
"Произведения Шолохова так сильно волнуют нас еще тем, что писатель открыл в душах простых тружеников глубокое отражение мировых исторических событий, драматические, нередко трагические поиски верного решения коренных вопросов современного бытия, тонкость чувствований как в дружбе и ненависти, любви и отрицании, так и в восприятии родной природы. Во вдумчивом отношении к внутреннему духовному миру простого человека у Шолохова выражена общая отличительная черта советской литературы"*.
* (В. Щербина. Писатель в современном мире. М., "Советский писатель", 1973, с. 140.)
Под влиянием таких писателей, как М. Горький и М. Шолохов, многонациональная проза постепенно отходила от однопланового, зачастую статичного изображения простого труженика к раскрытию многогранного, полнокровного характера нашего современника.
В 20-30-е годы в азербайджанской и таджикской литературах, имеющих многовековую историю, и в киргизской, туркменской, не имевших таких традиций, господствовал дух народных сказаний. Характер положительного героя, народного заступника, изображался как раз и навсегда сложившийся, неизменяющийся. Герой - человек, легко преодолевающий любые препятствия. Опыт русской литературы способствует созданию многомерных характеров, складывающихся в трудных условиях борьбы за победу революционных форм жизни. Таков, например, Шамо, герой одноименного романа азербайджанского писателя С. Рагимова (т. 1-3, 1931-1964). Он проходит долгий и сложный жизненный путь: из наивного молодого пастуха, интересы которого ограничены заботами о куске хлеба для голодной семьи, формируется стойкий большевик, возглавивший борьбу своего народа в годы революции и гражданской войны. Не менее сложный путь к активному участию в революционной борьбе совершают и другие герои этого романа - красивый, обаятельный, вначале несколько легкомысленный Фарзали и справедливый добрый богатырь силач Ало, который становится борцом за свободу, бунтарем, пока еще несколько анархично понимающим цели и задачи революции.
Изображая враждебные народу классы и прослойки, С. Рагимов вместе с тем опирается и на национальные традиции героического эпоса и народной сатирической сказки, используя ее сочный юмор. Автор создает яркие сатирические, хотя и несколько карикатурные, статичные образы есаула Калбалы и его супруги Гоярчин, Султан-бека, сотника Талыбхана, продажного и трусливого моллы Кафара. Опыт русского реалистического романа явно сказался лишь на изображении азербайджанского трудового народа и характера нового человека, тесно связанного с революционными чаяниями и борьбой народных масс, каким является герой романа Шамо.
Русский роман не мог, конечно, заменить национальный опыт других литератур, но его глубокая народность и психологизм, бескомпромиссное изображение всей сложности бытия способствовали более пристальному отношению писателей разных национальностей к воссозданию особенностей пути своего народа и того общего, что сближало все народы в борьбе за победу революции.
М. Шолохов с предельной ясностью показал в "Тихом Доне", что само по себе социальное положение героя, его принадлежность к трудовому крестьянству не всегда гарантировали прямой и легкий путь человека в революцию. Не говоря уже о трагедии труженика, правдоискателя Григория Мелехова, в душе которого живы сословные традиции и предрассудки казачества, но даже бедняки - Христоня и Аникушка - в силу конкретных жизненных обстоятельств оказались втянутыми в контрреволюционный мятеж и трагически гибнут за чуждые им интересы.
В романе марийского писателя С. Чавайна "Элнет" (1937) изображен сложный путь героев к осознанию задач и целей социалистической революции. Охотник Сакар, непобедимый богатырь, при характеристике которого автор использовал и художественные приемы героического эпоса, вначале стихийно примыкает к народному бунту. Только тяжкий фронтовой путь, где он сталкивается с большевиками, помогает ему осознать необходимость организованной революционной борьбы для победы над несправедливостью богатых и сильных.
Знакомство с такими произведениями, как "Тихий Дон", рисующими трудный и героический путь народа в революции, помогло автору в создании национально-самобытного характера сына марийского крестьянина-бедняка, деревенского учителя Григория Веткана. Григорий обладает чуткой душой поэта, он пишет стихи, талантливо играет на скрипке. Но многого в жизни он еще не в состоянии понять: во всех бедах, которые приходится претерпевать марийскому крестьянину, он готов обвинить весь русский народ. И методы его борьбы с истинными эксплуататорами носят характер стихийного, террористического бунта. За убийство кулака он попадает на каторгу. Только близкое знакомство с большевиками освобождает его от национальных предрассудков и превращает в революционера, борца за подлинные народные интересы.
Туркменский писатель Берды Кербабаев изображает в Романе "Решающий шаг" (кн. 1-3, 1940-1955) национально самобытный характер молодого дехканина-бедняка Артыка Бабалы, судьба которого связана с трагическими поисками и метаниями, вызванными особыми условиями быта и жизни героя.
Артык - труженик, в полную меру испытавший горечь байской власти, держащей в своих руках стада, пастбища и драгоценную воду для полива засушливых полей пшеницы.
Из года в год мирабом (распределителем воды) выбирают Халназар-бая. И когда однажды на выборах мираба кто-то выкрикнул имя Артыка, сын Халназар-бая - Баллы жестоко высмеял бедного юношу: "Ведь у него нет жены, нет своего надела и своей доли воды? У него нет ни собаки, ни миски для нее". Казалось бы, и жизненные условия, и общение с большевиком-рабочим Иваном Тимофеевичем Чернышевым, и дружба с Аширом, работавшим на русском заводе и ставшим, по определению аульчан, "нукером* Ленина", должны были навсегда связать самолюбивого, горячего, честного Артыка с революцией.
* (Нукер - воин.)
Но мы помним, на какие трагические ошибки толкает Григория Мелехова иллюзорная мечта о завоевании некоей казацкой автономии, мечта, вызванная и сословными предрассудками казачества (ясно выраженными Извариным), и неверной политикой некоторых "руководящих" работников, придерживающихся антиленинской, троцкистской установки на якобы реакционную сущность всего казачества и необходимость его "расказачивания". Политическая отсталость, иллюзорная вера в возможность завоевания некоей туркменской автономии в период первой империалистической войны толкает Артыка на участие в восстании авантюриста Эзиз-хана, который выдвигает лживый лозунг: "Чем бросать на произвол судьбы свои семьи и идти воевать за белого царя, лучше будем защищать свою страну". Чтобы привлечь к себе народ, Эзиз-хан готов отбирать хлеб у купцов и раздавать его дехканам. Жестокий и властолюбивый, на самом деле он мечтает лишь о захвате ханской власти и для подавления революции готов заключить договоры с белогвардейцами и меньшевиками, с турецкими и английскими захватчиками.
Артык долгое время уверен, что в банде Эзиза он защищает народные интересы.
И даже после свержения царя Артык снова бежит к Эзиз-хану, потому что в Совете рабочих, крестьянских и солдатских депутатов сидят не только Чернышев, но и взяточник, вор, враг революции - писарь Куллыхан, вскоре назначенный и комиссаром Красной гвардии.
Только после ареста Куллыхана Артык с сотней вооруженных дехкан присоединяется к Красной гвардии, идущей на освобождение Красноводска. Артык, подобно Мелехову, испытывает влияние противоречивых жизненных тенденций, не в силах понять всю сложность классовой и национальной борьбы. Народ в романе "Решающий шаг", а вместе с ним и Артык, лишь постепенно освобождается от устаревших традиций и национальных предрассудков, присоединяясь к борьбе русского пролетариата и крестьянства за победу социалистической революции.
Народ и человек в годы революции и гражданской войны изображены в романах К. Седых "Даурия" (кн. 1-2, 1912-1948) и "Отчий край" (1958).
Близкий по своей проблематике к "Тихому Дону", роман К. Седых родствен шолоховскому произведению и по своим идейно-художественным принципам, что ни в коей мере но лишает его своеобразия. Роман пронизывает мысль о неоднородности казачества, о вредности и нелепости расхожего мнения о его консервативности и контрреволюционности в целом.
Спор о природе казачества К. Седых вкладывает в уста положительного героя, Ганьки, младшего отпрыска революционной семьи казаков Улыбиных, и "заполошного", "ушибленного" человека, добровольного палача Ермошки, которых! по своей охоте рубит присужденных к смертной казни.
" - Казаков я терпеть не могу, - заявляет Ермошка, - не будь их, не было бы в Забайкалье Семенова. На них он держится".
" - Это богатые за него, а беднота вся в партизанах ходит", - горячо возражает ему Ганька и, обращаясь к истории, напоминает о таких казаках, как Емельян Пугачев и Стенька Разин.
В "Даурии" и в "Отчем крае", так же как в "Тихом Доне", рисуется широкая картина истории казачества, рассказывается о его роли в борьбе за победу революции. Многогеройный и широкоохватный роман пластично, зримо изображает самых разных людей, составляющих забайкальское казачество, показывает их не только в классовой, социальной сути, но и в быту, в личной жизни.
Колоритны фигуры Василия Андреевича Улыбина, революционера, отбывшего восемь лет царской каторги, командира полка в гражданскую войну и партийного работника; молодого казака Романа Улыбина, превратившегося в годы революции и гражданской войны в смелого, спокойного и сдержанного командира (история трагической любви Романа и Даши Козулиной очеловечивает, утепляет этот образ).
В романе создан и образ профессионального революционера Нагорного, легендарной личности, приобщившей к революции многих казаков. В "Отчем крае" Нагорный - начальник особого отдела, мудрый и справедливый, он не мстит пришедшему с повинной Елисею Каргину, когда-то выдавшему его полиции, а использует его для обезвреживания семеновского контрразведчика Кайгородова, замучившего в Нерчинском застенке сотни людей.
Как уже было сказано, К. Седых, как и М. Шолохов, далек от того, чтобы изображать казачество сплошной, однородной массой.
Бедный казак Семен Забережный совершенно не приемлет консервативных казачьих традиций, одним из первых он примкнул к революционной борьбе. Во второй книге романа ("Отчий край") Забережный - председатель сельревкома, активный борец за победу новых форм жизни, советского гуманизма и коллективизма в казачьем хуторе. Писатель изображает сложные судьбы казаков: одни из них попали в семеновскую банду или к жестокому барону Унгерну по принуждению или классовой несознательности, другие являются подлинными врагами революционного народа. Петька Кустов, сын деревенского богатея, жестокий, жадный, циничный, вор и убийца, близок по своей психологии к Митьке Коршунову из "Тихого Дона" М. Шолохова. Из таких, как они, барон Унгерн набирал свои бандитские полки, разбойничавшие в Монголии.
Елисей Каргин и Григории Мелехов - разные люди. Елисей старше Григория, он верный; слуга царя, долго ходит в атаманах, гордясь своим казачеством, крестами и медалями георгиевского кавалера. Он крепче Григория связан с традициями казачества, в том числе и консервативными. И все же в них есть и общие, даже родственные черты, во многом обусловленные самой жизнью, - широта души, храбрость, бережное отношение к казачьей чести, иллюзорная вера в то, что все казаки, богатые и бедные, могут, отделившись от Советской России, жить единой, дружной державой. "За это и жизнь не жалко отдать. Казачья держава - это все, что мне нужно", - говорит Каргин.
Не эта ли вера в возможность завоевания своего сказочного справедливого мира казачьего государства толкает Григория на участие в Верхнедонском контрреволюционном восстании? Да, он скачет из хутора, где скрывался, и потому, что его собираются убить красноармейцы, но, конечно, не только из-за этого, иначе откуда бы взялся у него буйный, внезапно охвативший его восторг: "Он чувствовал такую лютую, огромную радость, такой прилив сил и решимости, что помимо воли его из горла рвался повизгивающий, клокочущий хрип".
Как мы помним, Григорий быстро осознал свою ошибку, увидев, что белые генералы и иноземные захватчики стремятся использовать казачье восстание для подавления революционного движения. "А мне думается, что заблудились мы, когда на восстание пошли", - признается Григорий. Елисей Каргин тоже скоро увидит, что так называемый "Союз казаков Дальнего Востока" состоит из убийц, пьяниц, воров и взяточников. Елисея Каргина и Григория Мелехова роднит глубокое неприятие бессмысленной жестокости, отвращение к насилию, палачеству, что заставило Каргина поднять восстание против атамана Семенова.
Длинным и трудным был путь Елисея Каргина к осознанию своих ошибок и заблуждений. Он грустно говорит: "И у белых я был, как галка среди ворон, и у партизан сейчас, как бельмо на глазу".
Шолоховский юмор, который является отражением неиссякающего оптимизма народа, мы вспоминаем, когда видим, какой доброй усмешкой исполнены сцены романа К. Седых "Отчий край", рассказывающие о зарождении первой наивной любви подростка Ганьки Улыбина к Вере Козулиной, о его неумелых попытках показать свою взрослость, солидность, свою ловкость и смелость. Комичен в романе крестьянин-бедняк Лука Ивачев, словоохотливый и бесхитростный, любящий похвастать своими трудовыми заслугами и ратными подвигами. Демонстрируя свою смелость, Лука петушится, грозится застрелить Елисея Каргина и Егора Большакова, которые добровольно пришли в сельревком сдаваться. "Разве ты не видишь, они винтовки бросили", - резонно утихомиривает его Ганька Улыбин. И вскоре тот же Лука везет Каргина и Большакова к Нагорному, дружески болтая всю дорогу, простодушно завидуя их якобы вольготной жизни по ту сторону Аргуни: "Однако и погуляли же. Вина там - хоть залейся. Эх, мне бы туда на недельку закатиться". Но, напившись на свадьбе односельчанина, Лука вспоминает, что Елисей Каргин был эмигрантом, и готов снова "задираться". " - А чего он на меня смотрит? Я могу и из себя выйти! - кричит Лука.
- Я тебе выйду! - пригрозил ему Семен Забережный. - Сейчас же спать отправлю".
Уговорить и "обмануть" бесхитростный Лука может разве что, только подростка Ганьку Улыбина: "Я научу тебя, Улыбин, как караульную службу нести, - важно заявляет Лука, - это мне, дорогой товарищ, ничего не стоит..." Перечислив все свои военные заслуги и доблести, Лука предлагает: "Солдат спит, а служба идет. Давай караул по очереди нести". Сам же, оставив Ганьку на морозе нести караул, всю ночь сладко спит в чужой натопленной бане, положив под голову веник и забыв о своей очереди.
Творческие поиски К. Седых, как и многих других писателей, в главных своих направлениях близки к шолоховским, что ни в коей мере не говорит о механическом подражании Шолохову.
Близость типических характеров и обстоятельств, в которых они действуют, определяется зачастую единством идейно-эстетических устремлений писателей, сходством тех жизненных явлений и конфликтов, которые стали объектом изображения.
А. Калинин приводит слова Шолохова о принципах его типизации характеров: "Невозможно списывать образы с людей, как они есть. Не потому, что живые люди бледнее книжных героев. Но писатель как бы группирует наиболее примечательные черты разных людей, создавая такие типы и характеры, которые при всей их ярко выраженной индивидуальности, непохожести друг на друга несут в себе и общие черты своей социальной среды, всего народа. Черты образа времени"*.
* ("Слово о Шолохове", с. 240.)
К. Седых пишет о том, что множество людей узнавало в его романе себя, а один человек просто назвался Каргиным и обиделся, когда писатель стал уверять, что никакого Каргина в жизни не существовало, что это собирательный образ: "Как так - не существовало, коли я живой и разговариваю с вами?.. Все так и было, как у вас написано. И казаков примирить хотел, и добровольную дружину создавал, и за Аргунь сбежал, и бессчетное множество раз с тоской на родной берег глядел, и унижений испытал тьму-тьмущую..."*.
* (К. Седых. Для людей. - "Литературная Россия", 1974, 15 марта, с. 7.)
И в "Поднятой целине" и в "Тихом Доне" писателей разных национальностей покорял подлинный историзм, теснейшая связь социалистических преобразований 30-х годов с осуществлением созидательных начал революции. Шолоховское умение выявить диалектическое единство конкретной человеческой судьбы с проблемами общественного бытия (в условиях коллективизации) так или иначе отразилось на многих национально самобытных произведениях.
Под воздействием "Поднятой целины" писатели братских литератур обращались к жгучим вопросам современности, яснее видели остроту и национальное своеобразие конфликтов, особенности психологии людей, участвующих в разрешении этих конфликтов.
В 1034 году С. Айни редактировал перевод "Поднятой целины" на таджикский язык. Видимо, тогда же у него появилось желание продолжить свой исторический роман о судьбах таджикского народа, написать об особенностях социалистической перестройки жизни таджикского кишлака, создать национально своеобразный характер середняка Садыка.
В романе таджикского писателя Д. Икрами "Шоди" (1940), как подчеркивал и сам автор, нет подражания М. Шолохову, а есть только творческая учеба у большого писателя.
Национально самобыт