Новости
Книги о Шолохове
Произведения
Ссылки
О сайте








предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXI

По плану площадь весенней пахоты в Гремячем Логу должна была составить в этом году 472 гектара, из них 110 - целины. Под зябь осенью было вспахано - еще единоличным порядком - 643 гектара, озимого жита посеяно 210 гектаров. Общую посевную площадь предполагалось разбить по хлебным и масличным культурам следующим порядком: пшеницы - 667 гектаров, жита - 210, ячменя - 108, овса - 50, проса - 65, кукурузы - 167, подсолнуха - 45, конопли - 13. Итого - 1325 гектаров плюс 91 гектар отведенной под бахчи песчаной земли, простиравшейся на юг от Гремячего Лога до Ужачиной балки.

На расширенном производственном совещании, состоявшемся двенадцатого февраля и собравшем более сорока человек колхозного актива, стоял вопрос о создании семенного фонда, о нормах выработки на полевых работах, ремонте инвентаря к севу и о выделении из фуражных запасов брони на время весенних полевых работ.

По совету Якова Лукича, Давыдов предложил засыпать семенной пшеницы круглым числом по семи пудов на гектар, всего - 4669 пудов. Тут-то и поднялся оглушительный крик. Всяк себе орал, не слушая другого, от шума стекла в Титковом курене дрожали и вызванивали,

- Много дюже!

- Как бы не прослабило!

- По серопескам сроду мы так не высевали.

- Курям на смех!

- Пять пудов от силы.

- Ну, пять с половиной.

- У нас жирной земли, какая по семь на десятину, требует, с воробьиный нос! Толоку надо бы пахать, чего власть предусматривала?

- Либо возле Панюшкина буерака, энти ланы.

- Хо! Самые травяные места запахивать! Сказал, как в воду дунул!

- Вы про хлеб гутарьте, скольки килов на эту га надо.

- Ты нам килами голову не морочь! Мерой али пудом вешай!

- Гражданы! Гражданы, тише! Тю-у-у, сбесились, проклятые! Одно словцо мне дайте! - надрывался бригадир второй, Любишкин.

- Бери их все, даем!

- Ну, народ, язви его в почку! Чисто скотиняка... Игнат! И чего ты ревешь, как бугай? Ажник посинел весь с натуги...

- У тебя у самого с рота пена клубом идет, как у бешеной собаки!

- Любишкину слово преставьте!

- Терпежу нету, глушно!

Совещание лютовало в выкриках. И наконец, когда самые горлодеры малость приохрипли, Давыдов свирепо, необычно для него, заорал:

- Кто-о-о так совещается, как вы?.. Почему рев? Каждый говорит по порядку, остальные молчат, факт! Бандитства здесь нечего устраивать! Сознательность надо иметь! - И тише продолжал: - Вы должны у рабочего класса учиться, как надо организованно проводить собрания. У нас в цеху, например, или в клубе собрание, и вот идет оно порядком, факт! Один выступает, остальные слушают, а вы кричите все сразу, и ни черта не поймешь!

- Кто вякнет середь чужой речи, того вот этой задвижкой так и потяну через темя, ей-богу! Чтоб и копыта на сторону откинул! - Любишкин встал, потряс дубовым толстенным запором.

- Этак ты нас к концу собрания всех перекалечишь! - высказал предположение Демка Ушаков.

Совещавшиеся посмеялись, покурили и уже серьезно взялись за обсуждение вопроса о норме высева. Да оно, как выяснилось, и спорить-то и орать было нечего... Первым взял слово Яков Лукич и сразу разрешил все противоречия.

- Надсадились от крику занапрасну. Почему товарищ Давыдов предлагали по семи пудов? Очень просто, это наш общий совет. Протравливать и чистить на триере будем? Будем. Отход будет? Будет. И может много быть отходу, потому у иных хозяев, какие нерадеи, семенное зерно от озадков не отличишь. Блюдется оно с едовым вместе, подсевается абы как. Ну, а ежели и будут остальцы, не пропадут же они? Птицей, животиной потравим.

Решили - по семь пудов. Хуже дело пошло, когда коснулись норм выработки на плуг. Тут уж пошел такой разнобой в высказываниях, что Давыдов почти растерялся.

- Как ты могешь мне выработку загодя на плуг устанавливать, ежели не знаешь, какая будет весна? - кричал бригадир третьей бригады, рябой и дюжий Агафон Дубцов, нападая на Давыдова.- А ты знаешь, как будет снег таять и какая из-под него земля выйдет, сырая или сухая? Ты что, скрозь землю видишь?

- А ты что же предлагаешь, Дубцов? - спрашивал Давыдов.

- Предлагаю бумагу зря не портить и зараз ничего не писать. Пройдет сев, и толкач муку покажет.

- Как же ты - бригадир, а несознательно выступаешь против плана? По-твоему, он не нужен?

- Нельзя загодя сказать, что и как! - неожиданно поддержал Дубцова Яков Лукич.- И норму как можно становить? У вас, к примеру, в плугу три пары добрых, старых быков ходют, а у меня трехлетки, недоростки. Разве же я с ваше вспашу? Сроду нет!

Но тут вмешался Кондрат Майданников:

- От Островнова, завхоза, дюже удивительно нам такие речи слухать! Как же ты без заданий будешь работать? Как бог на душу положит? Я от чапиг не буду рук отымать, а ты на припеке будешь спину греть, а получать за это будем одинаково? Здорово живешь, Яков Лукич!

- Слава богу, Кондрат Христофорыч! А как же ты уравняешь бычиную силу и землю? У тебя - мягкая земля, а у меня - крепь, у тебя - в низине лан, а у меня - на бугру. Скажи уж, ежели ты такой умный.

- По крепкой - одна задача, по мягкой - другая. Быков можно подравнять в запряжках. Все можно учесть, ты мне не толкуй!

- Ушаков хочет говорить.

- Просим!

- Я бы, братцы, так сказал: худобу надо, как оно всегда водится, за месяц до сева начать кормить твердым кормом: добрым сеном, кукурузой, ячменем. Вот тут во-просина: как у нас с кормами будет? Хлебозаготовка съела лишнюю зерно...

- О скоте потом будет речь. Сейчас это не по существу, факт! Надо решать вопрос о нормах дневной выработки на пахоте. Сколько гектаров по крепкой земле, сколько на плуг, сколько на сеялку.

- Сеялки - они тоже разные! Я на одиннадцати-рядной не сработаю же с семнадцатирядовкой.

- Факт! Вноси свое предложение. А вы чего, гражданин, все время молчите? Числитесь в активе, а голоса вашего я еще не слыхал.

Демид Молчун удивленно взглянул на Давыдова, ответил нутряным басом:

- Я согласный.

- С чем?

- Что надо пахать, стало быть... и сеять,

- Ну?

- Вот и все.

- И все?

- Кгм.

- Поговорили.- Давыдов улыбнулся, еще что-то сказал, но за общим хохотом слов его не было слышно.

Потом уже за Молчуна объяснился дед Щукарь.

- Он у нас в хуторе, товарищ Давыдов, Молчуном прозывается. Всю жизню молчит, гутарит в крайностях, через это его и жена бросила. Казак он неглупой, а вроде дурачка, али, нежнее сказать, как бы с придурью, что ли, али бы вроде мешком из-под угла вдаренный. Мальчонком был, я его помню, сопливый такой и никудышний, без порток бегал, и никаких талантов за ним не замечалось, а зараз вот вырос и молчит. Его при старом прижиме тубянской батюшка даже причастия за это лишал. На исповеди накрыл его черным платком, спрашивает (в великий пост было дело, на семой, никак, неделе): "Воруешь, чадо?" Молчит. "Блудом действуешь?" Опять молчит. "Табак куришь? Прелюбы сотворяешь с бабами?" Обратно молчит. Ему бы, дураку, сказать, мол: "Грешен, батюшка!" - и сей момент было бы отпущение грехов...

- Да заткнись ты! - голос сзади и смех.

- ...Зараз в один секунд кончаю! Ну, а он толечко сопит и глаза лупит, как баран на новые ворота. Батюшка в отчаянность пришел, в испуг вдарился, питрахиль на нем дрожит, а все-таки спрашивает: "Может, ты когда жену чужую желал или ближнего осла его, или протчего скота его?" Ну, и разное другое по евангелию... Демид опять же молчит. Да и что же можно ему сказать? Ну, жену, чью бы он ни пожелал, все одно этого дела не было бы: никакая, самая последняя, ему не...

- Кончай, дед! К делу не относящийся твой рассказ,- сурово приказал Давыдов.

- Он зараз отнесется, вот-вот подойдет к делу. Это толечки приступ. Ишо один секунд! Перебили... Ах, едрить твою за кочан! Забыл, об чем речь-то шла!.. Дай бог памяти... Т-твою... С такой памятью! Вспомнил!..- Дед Щукарь хлопнул себя по плеши, посыпал очередями, как из пулемета: - Так вот, насчет чужой женки Демидовы дела табак были, а осла чего ему желать или протчую святую скотиняку? Он, может, и пожелал бы, пребывая в хозяйстве безлошадным, да они у нас не во-дются, и он их сроду не видал. А спрошу я вас, дорогие гражданы, откель у нас ослы? Спокон веку их тут не было! Тигра там или осел, то ж самое верблюд...

- Ты замолчишь ноне? - спросил Нагульнов.- Зараз выведу из хаты.

- Ты, Макарушка, на Первое мая об мировой революции с полден до закату солнца в школе говорил. Скушно говорил, слов нет, то же да одно же толок. Я потихонечку на лавке свернулся, калачом, уснул, а перебивать тебя не решился, а вот ты перебиваешь...

- Нехай кончает дед. Время у нас терпит,- сказал Размётнов, шибко любивший шутку и веселый рассказ.

- Может, через это он и смолчал, никому ничего не известно. Поп тут диву дался. Лезет головой к Де-миду под платок, пытает: "Да ты не немой?" Демид тут говорит ему: "Нету, мол, надоел ты мне!" Поп тут осерчал, слов нет, ажник зеленый с лица стал, как зашипит потихоньку, чтоб ближние старухи не слыхали: "Так чего же ты, тудыт твою, молчишь, как столб?" Да ка-а-ак дюбнет Демида промеж глаз малым подсвечником!

Хохот покрывается рокочущим басом Демида:

- Брешешь! Не вдарил.

- Неужели не вдарил? - страшно удивился дед Щукарь.- Ну, все одно, хотел, небось, вдарить... Тут он его и причастия лишил. Что же, гражданы, Демид молчит, а мы будем гутарить, нас это не касаемо. Хучь оно хорошее слово, как мое, и серебро, а молчание - золото.

- Ты бы все свое серебро-то на золото променял! Другим бы спокойнее было...- посоветовал Нагульнов.

Смех то вспыхивал горящим сухостоем, то гаснул. Рассказ деда Щукаря было нарушил деловую настроенность. Но Давыдов смахнул с лица улыбку, спросил:

- Что ты хотел сказать о норме выработки? К делу приступай!

- Я-то? - Дед Щукарь вытер рукавом вспотевший лоб, заморгал.- Я ничего про нее не хотел... Я про Демида засветил вопрос... А норма тут ни при чем...

- Лишаю тебя слова на это совещание! Говорить надо по существу, а балагурить можно после, факт!

- Десятину в сутки на плуг,- предложил один из агроуполномоченных, колхозник Батальщиков Иван.

Но Дубцов возмущенно крикнул:

- Одурел ты! Бабке своей рассказывай побаски! Не вспашешь за сутки десятину! В мылу будешь, а не сработаешь.

- Я пахал допрежь. Ну, чудок, может, и меньше...

- То-то и оно, что меньше!

- Полдесятины на плуг. Это твердой земли.

После долгих споров остановились на следующей суточной норме вспашки: твердой земли на плуг - 0,60 гектара, мягкой - 0,75.

И по высеву для сеялок: одиннадцатирядной- 31/4 гектара, тринадцатирядной - 4, семнадцатирядной - 43/4.

При общем наличии в Гремячем Логу 184 пар быков и 73 лошадей план весеннего сева не был напряженны"! Об этом так и заявил Яков Лукич:

- Отсеемся рано, ежели будем работать при усердии. На тягло падает по четыре с половиной десятины на весну. Это легко, братцы! И гутарить нечего.

- А вот в Тубянском вышло по восемь на тягло,- сообщил Любишкин.

- Ну и пущай они себе помылят промеж ног! Мы до заморозков прошлую осень пахали зябь, а они с покрова хворост зачали делить, шило на мыло переводить.

Приняли решение засыпать семфонд в течение трех дней. Выслушали нерадостное заявление кузнеца Ипполита Шалого. Он говорил зычно, так как был туговат на ухо, и все время вертел в черных, раздавленных работой руках замаслившийся от копоти треух, робея говорить перед столь многолюдным собранием:

- Всему можно ремонт произвесть. За мной дело не станет. Но вот насчет железа как ни мога надо стараться, зараз же его добывать. Железа на лемеши и на черёсла плугов и куска нету. Не с чем работать. К садилкам я приступаю с завтрашнего дня. Подручного мне надо и угля. И какая мне от колхоза плата будет?

Давыдов подробно разъяснил ему относительно оплаты и предложил Якову Лукичу завтра же отправиться в район за железом и углем. Вопрос о создании фуражной брони разрешили скоро.

Потом взял слово Яков Лукич:

- Надо вам толком обсудить, братцы, как, где и что сеять, и полевода надо выбрать знающего, грамотного человека. Что же, было у нас до колхоза пять агроупол-номоченных, а делов ихних не видно. Одного полевода нужно выбрать из старых казаков, какой всю нашу землю знает, и ближнюю и переносную. Покеда новое землеустройство не прошло, он нам дюже сгодится. Я скажу так: зараз в колхозе у нас почти весь хутор. Помаленечку вступают да вступают. Дворов полсотни осталось единоличников, да и энти завтра проснутся колхозниками... вот и надо нам сеять по науке, как она диктует. Я это к тому, чтобы из двухсот десятин, какие у нас под пропашные предназначаются, половину сработать под херсонский пар. Нонешнюю весну сто десять десятин будем подымать целины, вот и давайте их кинем под этот херсонский пар.

- Слыхом про такой не слыхивали!

- Что это за херсон?

- Ты нам фактически освети это,- попросил Давыдов, втайне гордясь познаниями своего столь многоопытного завхоза.

- А это вот какой пар, иначе он ишо прозывается кулисным, американским. Это дюже любопытно и с умом придумано! К примеру, сеете вы нонешний год пропашные, ну, кукурузу там либо подсолнушки, и сеете редким рядом, наполовину реже, чем завсегда, так что урожай супротив настоящего, правильного посева соберете толечко пятьдесят процентов. Кочны с кукурузы сымете либо подсолнуховые шляпки поломаете, а будылья оставляете на месте. И в эту же осень промеж будыльев по кулисам сеете пшеницу-озимку.

- А как же сеять-то? Садилка будылья ить поломает? - спросил жадно, с открытым ртом слушавший Кондрат Майданников.

- Зачем поломает? Ряды же редкие, через это она будылья не тронет, рукава ее мимо пойдут, стало быть, ляжет и задержится промеж будыльев снег. Таять он будет степенно и влаги больше даст. А весною, когда пшеница подымется, эти будылья удаляют, пропалывают. Довольно завлекательно придумано. Я сам хучь и не пробовал так сеять, а в этом году уж было намеревался спытать. Тут верный расчет, без ошибки!

- Это вот да! Поддерживаю! - Давыдов толкнул под столом ногою Нагульнова, шепнул: - Видишь? А ты все был против него...

- Я и зараз против...

- Это уж от упрямства, факт! Уперся, как вол... Совещание приняло предложение Якова Лукича,

После этого решили и обсоветовали еще кучу мелких дел. Стали расходиться. Не успели Давыдов с Нагуль новым дойти до сельсовета, как из сельсоветского двора навстречу им быстро зашагал невысокий парень в распахнутой кожаной тужурке и юнгштурмовском костюме., Придерживая рукой клетчатую городскую кепку, преодолевая сопротивление бившего порывами ветра, он быстро приближался.

- Из району кто-то.- Нагульнов сощурился. Паренек подошел вплотную, по-военному приложил руку к козырьку кепки.

- Вы не из сельсовета?

- А вам кого?

- Секретаря здешней ячейки или предсовета.

- Я секретарь ячейки, а это - председатель колхоза.

- Вот и хорошо. Я, товарищи, из агитколонны. Мы только что приехали и ждем вас в Совете.

Курносый и смуглолицый паренек, быстро скользнув глазами по лицу Давыдова, вопрошающе улыбнулся:

- Ты не Давыдов, товарищ?

- Давыдов.

- Я тебя угадал. Недели две назад встречались мы с тобой в окружкоме. Я в округе работаю, на маслозаводе, прессовщиком.

И только тут Давыдов понял, почему, когда подошел к ним парень, вдруг пахуче и сладко дохнуло от него подсолнечным маслом: его промасленная кожаная куртка была насквозь пропитана этим невыветривающимся вкусным запахом.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Елена Александровна Абидова (Пугачёва), автор статей, подборка материалов;
Алексей Сергеевич Злыгостев, разработка ПО, оформление 2010-2016

При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://m-a-sholohov.ru/ "M-A-Sholohov.ru: Михаил Александрович Шолохов"