Новости
Книги о Шолохове
Произведения
Ссылки
О сайте








предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXIV

Бригада из трех человек, оставленная в Гремячем Логу командиром агитколонны Кондратько, приступила к сбору семенного фонда. Под штаб бригады заняли один из пустовавших кулацких домов. С самого утра молодой агроном Ветютнев разрабатывал и уточнял при помощи Якова Лукича план весеннего сева, давал справки приходившим казакам по вопросам сельского хозяйства, остальное время неустанно наблюдал за очисткой и протравкой поступавшего в амбары семзерна, изредка шел, как он говорил, "ветеринарить": лечить чью-либо заболевшую корову или овцу. За "визит" он получал обычно "натурой": обедал у хозяина заболевшей животины, а иногда даже приносил товарищам корчажку молока или чугун вареной картошки. Остальные двое - Порфирий Лубно, вальцовщик с окружной госмельницы, и комсомолец с маслозавода Иван Найденов - вызывали в штаб гремяченцев, проверяли по списку заведующего амбаром, сколько вызванный гражданин засыпал семян, в меру сил и умения агитировали.

С первых же дней работы выяснилось, что засыпать семфонд придется с немалыми трудностями и с большой оттяжкой в сроке. Все мероприятия, предпринимавшиеся бригадой и местной ячейкой с целью ускорения темпов сбора семян, наталкивались на огромное сопротивление со стороны большинства колхозников и единоличников. По хутору поползли слухи, что хлеб собирается для отправки за границу, что посева в этом году не будет, что с часу на час ожидается война... Нагульнов ежедневно созывал собрания, при помощи бригады разъяснял, опровергал нелепые слухи, грозил жесточайшими карами тем, кто будет изобличен в "антисоветских пропагандах", но хлеб продолжал поступать крайне медленно. Казаки норовили с утра уехать куда-либо из дому, то в лес за дровишками, то за бурьяном, или уйти к соседу и вместе с ним переждать в укромном месте тревожный день, чтобы не являться по вызову в сельсовет или штаб бригады. Бабы же вовсе перестали ходить на собрания, а когда на дом приходил из сельсовета сиделец, то отделывались короткой фразой: "Хозяина моего дома нету, а я не знаю".

Словно чья-то могущественная рука держала хлеб...

В штабе бригады обычно шли такие разговоры:

- Засыпал семенное?

- Нет.

- Почему?

- Зерна нету.

- Как это - нету?

- Да так, что очень просто... Думал приблюсть на посев, а потом сдал на хлебозаготовку лишки, а самому жевать нечего было. Вот и потравил.

- Так ты что же, и сеять не думал?

- Думалось, да нечем...

Многие ссылались на то, что будто бы сдали по хлебозаготовке и семенное. Давыдов - в правлении, а Ванюшка Найденов - в штабе рылись в списках, в квитанциях ссыпного пункта, проверяли и изобличали упорствующего в неправильной даче сведений: посевной, как оказывалось, оставался. Иногда для этого нужно было подсчитать примерное количество обмолота в двадцать девятом году, подсчитать общее количество сданного по хлебозаготовке хлеба и искать остаток. Но и тогда, когда обнаруживалось, что хлеб оставался, упорствующий не сдавался:

- Оставалась пашеничка, спору нет. Да ить знаете, товарищи, как оно в хозяйстве? Мы привыкли хлеб исть без весу, расходовать без меры. Мне оставили по пуду на душу на месяц едоцкого, а я, к примеру, съедаю в день по три-четыре фунта. А через то съедаю, что приварок плохой. Вот и перерасход. Нету хлеба, хучь обыщите!

Нагульнов на собрании ячейки предложил было произвести обыск у наиболее зажиточной части хуторян, не засыпавших семзерна, но этому воспротивились Давыдов, Лубно, Найденов, Размётнов. Да и в директиве райкома по сбору семфонда строжайше воспрещалось производить обыски.

За три дня работы бригады и правления колхоза по колхозному сектору было засыпано только 480 пудов, а по единоличному - всего 35 пудов. Колхозный актив полностью засыпал свою часть. Кондрат Майданников, Любишкин, Дубцов, Демид Молчун, дед Щукарь, Аркашка Менок, кузнец Шалый, Андрей Размётнов и другие привезли зерно в первый же день. На следующий - с утра к общественному амбару шагом подъехали на двух подводах Семен Якова Лукича и сам Яков Лукич. Лукич тотчас же пошел в правление, а Семка стал сносить с саней чувалы с зерном. Принимал и вешал Демка Ушаков. Четыре чувала Семен высыпал, а когда развязал гузырь пятого, Ушаков налетел на него ястребом:

- Это таким зерном твой батя собирался сеять? - и сунул под нос Семену горсть зерна.

- Каким это? - вспыхнул Семен.- Ты с косого глазу, видать, пшеницу за кукурузу счел!

- Нет, не за кукурузу! Я косой, да зрячей тебя, жулика! Обое вы с батюшкой хороши, зна-а-аем| Это что? Семенное? Да ты нос не вороти. Ты чего мне в чистую зерно насыпал, гадская морда?

Демка совал к лицу Семена ладонь, а на ладони лежала горстка сорного, перемешанного с землею и викой зерна.

- Я вот зараз людей кликну...

- Да ты не ори! - испугался Семен.- Видно, по ошибке захватил чувал. Зараз вернусь и переменю... Чудной, ей-бо! Ну, чего расходился-то, как бондарский конь? Сказано - переменю, промашка вышла...

Демка забраковал шесть чувалов из четырнадцати привезенных. И когда Семен попросил его помочь поднять на плечо один из чувалов с забракованным зерном, Демка отвернулся к весам, будто не слыша.

- Не помогаешь, стало быть? - с дрожью в голосе спросил Семен.

- Совесть! Дома подымал, небось, легко было, а зараз почижелело? Сам подымай, таковский!

Малиновый от натуги, Семен взял чувал поперек, понес...

За два следующих дня поступлений почти не было. На собрании ячейки решено было идти по дворам. Давыдов накануне выехал в соседний район на селекционную станцию, чтобы внеплановым порядком добыть на обсеменение хотя нескольких гектаров засухоустойчивой яровой пшеницы, превосходно выдерживавшей длительный период бездождья и давшей в прошлом году на опытном поле станции отменный урожай. Яков Лукич и бригадир Агафон Дубцов много говорили о новом сорте пшеницы, добытом на селекционной станции путем скрещивания привозной "калифорнийской" с местной "белозернкой", и Давыдов, за последнее время усиленно приналегавший по ночам на агротехнические журналы, решил поехать на станцию добыть новой пшеницы.

Из поездки он вернулся 4 марта, а за день до его возвращения случилось следующее: Макар Нагульнов, прикрепленный ко второй бригаде, с утра обошел вместе с Любишкиным около тридцати дворов, а вечером, когда из сельсовета ушли Размётнов и секретарь, стал вызывать туда тех домохозяев, дворы которых не успел обойти днем. Человек четырех отпустил, так и не добившись положительных результатов. "Нет хлеба на семена. Пущай государство дает". Нагульнов уговаривал вначале спокойно, потом стал постукивать кулаком.

- Как же вы говорите, что хлеба нету? Вот ты, к примеру, Константин Гаврилович, ить пудов триста намолотил осенью!

- А хлеб ты сдавал за меня государству?

- Сколько ты сдал?

- Ну, сто тридцать.

- Остатний где?

- Не знаешь где? Съел!

- Брешешь! Разорвет тебя - столько хлеба слопать! Семьи - шесть душ, да чтобы столько хлеба съисть? Вези без разговору, а то из колхоза вышибем в два счета!

- Увольняйте из колхозу, что хотите делайте, а хлеба, истинный Христос, нету! Пущай власть хучь под процент отпустит...

- Ты повадился советскую власть подсасывать. Деньги-то, какие брал в кредит на покупку садилки и травокоски, возвернул кредитному товариществу? То-то есть! Энти денежки зажилил, да ишо хлебом норовишь поджиться?

- Все одно теперича и травокоска и садилка - колхозные, самому не довелось попользоваться, нечего и попрекать!

- Ты вези хлеб, а то плохо тебе будет! Закоснел в брехне! Совестно!

- Да я бы с великой душой, кабы он был...

Как ни бился Нагульнов, как ни уговаривал, чем ни грозил, а все же пришлось отпустить не желавших засыпать семена.

Они вышли, минуты две переговаривались в сенях, потом заскрипели сходцы. Немного погодя вошел единоличник Григорий Банник. Он, вероятно, уже знал о том, чем кончился разговор с только что вышедшими из сельсовета колхозниками, в углах губ его подрагивала самоуверенная, вызывающая улыбочка. Нагульнов дрожащими руками расправил на столе список, глухо сказал:

- Садись, Григорий Матвеич.

- Спасибо на приглашении. Банник сел, широко расставив ноги.

- Что же это ты, Григорий Матвеич, семена не везешь?

- А мне зачем их везть?

- Так было же постановление общего собрания - и колхозникам и единоличникам - семенной хлеб свезть. У тебя-то он есть?

- А то как же, конечно, есть.

Нагульнов заглянул в описок: против фамилии Банника в графе "предполагаемая площадь ярового посева в 1930 году" стояла цифра "6".

- Ты собирался в нонешнем году шесть га пшеницы сеять?

- Так точно.

- Значит, сорок два пуда семян имеешь?

- Все полностью имею, подсеянный и очищенный хлебец, как золотцо!

- Ну, это ты герой! - облегченно вздохнув, похвалил Нагульнов.- Вези его завтра в общественный амбар. Могешь в своих мешках оставить. Мы от единоличников даже в ихних мешках примаем, ежели не захочет зерно мешать. Привезешь, сдашь по весу заведующему, он наложит на мешки сюргучевые печати, выдаст тебе расписку, а весною получишь свой хлеб целеньким. А то многие жалуются, что не соблюли, поели. А в амбаре-то он надежней сохранится.

- Ну, это ты, товарищ Нагульнов, оставь! - Банник развязно улыбнулся, пригладил белесые усы.- Этот твой номер не пляшет! Хлеба я вам не дам.

- Это почему же, дозволь спросить?

- Потому что у меня он сохранней будет. А вам отдай его, а к весне и порожних мешков не получишь. Мы зараз тоже ученые стали, на кривой не объедешь!

Нагульнов сдвинул разлатые брови, чуть побледнел.

- Как же ты могешь сомневаться в советской власти? Не веришь, значит?!

- Ну да, не верю! Наслухались мы брехнев от вашего брата!

- Это кто же брехал? И в чем? - Нагульнов побледнел заметней, медленно привстал.

Но Банник, словно не замечая, все так же тихо улыбался, показывая ядреные редкие зубы, только голос его задрожал обидой и жгучей злобой, когда он сказал:

- Соберете хлебец, а потом его на пароходы да в чужие земли? Антанабили покупать, чтоб партийные со своими стрижеными бабами катались? Зна-а-аем, на что нашу пашеничку гатите! Дожилися до равенства!

- Да ты одурел, чертяка! Ты чего это балабонишь?

- Небось, одуреешь, коли тебя за глотку возьмут! Сто шешнадцать пудиков по хлебозаготовке вывез! Да зараз последний, семенной, хотите... чтоб детей моих... оголодить...

- Цыц! Брешешь, гад! - Нагульнов грохнул кулаком по столу.

Свалились на пол счеты, опрокинулась склянка с чернилами. Густая фиолетовая струя, блистая, проползла по бумаге, упала на полу дубленого полушубка Банника. Банник смахнул чернила ладонью, встал. Глаза его сузились, на углах губ вскипели белые заеди, с задавленным бешенством он выхрипел:

- Ты на меня не цыкай! Ты на жену свою Лушку стучи кулаком, а я тебе не жена! Ноне не двадцатый год, понял? А хлеба не дам... Кка-атись ты!..

Нагульнов было потянулся к нему через стол, но тотчас, качнувшись, выпрямился.

- Ты это... чьи речи?.. Ты это чего, контра, мне тут?.. Над социализмом смеялся, гад!.. А зараз...- Он не находил слов, задыхался, но, кое-как овладев собой, вытирая тылом ладони клейкий пот с лица, сказал: - Пиши мне зараз расписку, что завтра вывезешь хлеб, и завтра же ты у меня пойдешь куда следовает. Там допытаются, откудова ты таких речей наслухался!

- Арестовать ты меня могешь, а расписки не напишу и хлеб не дам!

- Пиши, говорю!..

- Трошки повремени...

- Я тебя добром прошу...

Банник пошел к выходу, но, видно, злоба так люто возгорелась в нем, что он не удержался и, ухватясь за дверную ручку, кинул:

- Зараз приду и высыплю свиньям этот хлеб! Лучше они нехай потрескают, чем вам, чужеедам!..

- Свиньям? Семенной?!

Нагульнов в два прыжка очутился возле двери,- выхватив из кармана наган, ударил Банника колодкой в висок. Банник качнулся, прислонился к стене,- обтирая спиной побелку, стал валиться на пол. Упал. Из виска, из ранки, смачивая волосы, высочилась черная кровь. Нагульнов, уже не владея собой, ударил лежачего не-сколько раз ногою, отошел. Банник, как очутившаяся на суше рыба, зевнул раза два, а потом, цепляясь за стену, начал подниматься. И едва лишь встал на ноги, как кровь пошла обильней. Он молча вытирал ее рукавом, с обеленной спины его сыпалась меловая пыль. Нагульнов пил прямо из графина противную, степлившуюся воду, ляская о края зубами. Искоса глянув на поднявшегося Банника, он подошел к нему, взял, как клещами, за локоть, толкнул к столу, сунул в руку карандаш:

- Пиши!

- Я напишу, но это будет известно прокурору... С-под нагана я что хошь напишу... Бить при советской власти не дозволено... Она - партия - тебе тоже за это не уважит! - хрипло бормотал Банник, обессиленно садясь на табурет.

Нагульнов стал напротив, взвел курок нагана.

- Ага, контра, и советскую власть и партию вспомянул! Тебя не народный суд будет судить, а я вот зараз, и своим судом. Ежели не напишешь - застрелю как вредного гада, а потом пойду за тебя в тюрьму хоть на десять лет! Я тебе не дам над советской властью надругиваться! Пиши: "Расписка". Написал? Пиши: "Я, бывший активный белогвардеец, мамонтовец, с оружием в руках приступавший ,к Красной Армии, беру обратно свои слова..." Написал?.. "...свои слова, невозможно оскорбительные для ВКП(б)". ВКП с заглавной буквы, есть? "...и Советской власти, прошу прощения перед ними и обязываюсь впредь, хотя я и есть скрытая контра..."

- Не буду писать! Ты чего меня сильничаешь?

- Нет, будешь! А ты думал - как? Что я, белыми израненный, исказненный, так тебе спущу твои слова? Ты на моих глазах смывался над советской властью, а я бы молчал? Пиши, душа с тебя вон!..

Банник слег над столом, и снова карандаш в его руке медленно пополз по листу бумаги. Не снимая пальца со спуска нагана, Нагульнов раздельно диктовал:

- "...хотя я и есть контра скрытая, но Советской власти, которая дорогая всем трудящимся и добытая большой кровью трудового народа, я вредить не буду ни устно, ни письменно, ни делами. Не буду ее обругивать и досаждать ей, а буду терпеливо дожидаться мировой революции, которая всех нас - ее врагов мирового ма-штабу - подведет под точку замерзания. А еще обязываюсь не ложиться поперек путя Советской власти и не скрывать посев и завтра, 3 марта 1930 года, отвезть з общественный амбар..."

В это время в комнату вошел сиделец, с ним - трое колхозников.

- Погодите трошки в сенцах! - крикнул Нагульнов и, поворачиваясь лицом к Баннику, продолжал: - "...сорок два пуда семенного зерна пшеничной натурой. В чем и подписуюсь". Распишись!

Банник, к лицу которого вернулась багровая окраска, расчеркнулся, встал.

- Ты за это ответишь, Макар Нагульнов!..

- Всяк из нас за свое ответит, но ежели хлеб завтра не привезешь,- убью!

Нагульнов свернул и положил расписку в грудной карман защитной гимнастерки, кинул на стол наган, проводил Банника до дверей. Он оставался в сельсовете до полуночи. Сидельцу не приказал отлучаться и с помощью его водворил и запер в пустовавшей комнате еще трех колхозников, отказавшихся от вывоза семенного зерна. Уже заполночь, сломленный усталостью и пережитым потрясением, уснул, сидя за сельсоветским столом, положив на длинные ладони всклокоченную голову. До зари снились Макару огромные толпы празднично одетого народа, беспрестанно двигавшиеся, полой водой затоплявшие степь. В просветах между людьми шла конница. Разномастные лошади попирали копытами мягкую степную землю, но грохочущий чокот конских копыт был почему-то гулок и осадист, словно эскадроны шли по разостланным листам железа. Отливающие серебром трубы оркестра вдруг совсем близко от Макара заиграли "Интернационал", и Макар почувствовал, как обычно наяву, щемящее волнение, горячую спазму в горле... Он увидел в конце проходившего эскадрона своего покойного дружка Митьку Лобача, зарубленного врангелевцами в 1920 году в бою под Каховкой, но не удивился, а обрадовался и, расталкивая народ, кинулся к проходившему эскадрону: "Митя! Митя! Постой!" - звал он, не слыша собственного голоса. Митька повернулся в седле, посмотрел на Макара равнодушно, как на чужого, незнакомого человека, и поехал рысью. Тотчас же Макар увидел скакавшего к нему своего бывшего вестового Тюлима, убитого польской пулей под Бродами в том же двадцатом году. Тюлим скакал, улыбаясь, держа в правой руке повод Макарова коня. А конь, все такой же белоногий и сухоголовый, шел заводным, высоко и гордо неся голову, колесом изогнув шею...

Скрип ставен, всю ночь метавшихся на вешнем ветру, во сне воспринимал Макар как музыку, погромыхи-ванье железной крыши - как дробный топот лошадиных копыт... Размётнов, придя в сельсовет часов в шесть утра, еще застал Нагульнова спящим. На желтой Макаровой щеке, освещенной лиловым светом мартовского утра, напряженная и ждущая застыла улыбка, в мучительном напряжении шевелилась разлатая бровь... Размётнов растолкал Макара и выругался:

- Наворошил делов и спишь? Веселые сны видишь, ощеряешься! За что ты Банника избил? Он на заре привез семенной хлеб, сдал и зараз же мотнулся в район. Любишкин прибегал ко мне, говорит, поехал Банник заявлять на тебя в милицию. Достукался! Приедет Давыдов, что он теперь скажет? Эх, Макар!..

Нагульнов потер ладонями опухшее от неловкого сна лицо и раздумчиво улыбнулся:

- Андрюшка! Какой я зараз сон вида-а-ал! Дюже завлекательный сон!

- Ты про сны свои оставь гутарить! Ты мне про Банника докладай.

- Я про такую гаду ядовитую и докладать не хочу! Говоришь, привез он хлеб? Ну, значит, подействовало... Сорок два пуда семенного - это тебе не кот наплакал. Кабы из каждой контры посля одного удара наганом по сорок пудов хлеба выскакивало, я бы всею жизню тем и занимался, что ходил бы да ударял их! Ему за его слова не такую бы бубну надо выбить! Нехай радуется, что я ему ноги из заду не повыдергивал! - И с яростью, поблескивая глазами, закончил: - Он же, подлюка, с генералом Мамонтовым таскался. До тех пор нам супротивничал, покеда его в Черном море не выкупали, да ишо и зараз норовит поперек дороги лечь, вреду наделать мировой революции! А какие он мне тут слова про советскую власть и про партию говорил? На мне от обиды волосья дыбом поднялись!

- Мало бы что! А бить не должон ты, лучше бы арестовать его.

- Нет, не арестовать, а убить бы его надо! - Нагульнов сокрушенно развел руками.- И чего я его не стукнул? Ума не приложу! Вот об чем зараз я жалкую.

- Дураком тебя назвать - в обиду примешь, а дури в тебе - черпать не исчерпать! Вот приедет Давыдов, он тебе разбукварит за такое подобное!

- Семен приедет - одобрит меня, он не такой сучок, как ты!

Размётнов, смеясь, постучал согнутым пальцем по столу, а потом по лбу Макара, уверил:

- Одинаковый звук-то!

Но Макар сердито отвел его руку, стал натягивать полушубок. Уже держась за дверную скобу, не поворачивая головы, буркнул:

- Эй, ты, умник! Выпусти из порожней комнаты мелких буржуёв, да чтобы хлеб они нынче же отвезли, а то вот умоюсь да возвернусь и обратно их посажаю.

У Размётнова от удивления глаза на лоб полезли... Он кинулся к пустовавшей комнате, где хранились сельсоветские архивы да колосовые экспонаты с прошлогодней районной сельскохозяйственной выставки, открыл дверь и обнаружил трех колхозников: Краснокутова, Антипа Грача и мухортенького Аполлона Песковатскова. Они благополучно переночевали на разостланных на полу комплектах старых газет, при появлении Размётнова поднялись.

- Я, гражданы, конечно, должон...- начал было Размётнов, но один из подвергшихся аресту, престарелый казак Краснокутов, с живостью перебил его:

- Да что там толковать, Андрей Степаныч, виноваты, речи нету... Отпущай, зараз привезем хлеб... Мы тут ночушкой трошки промеж себя посоветовались, ну, и порешили отвезть хлеб... Чего уж греха таить, хотели попридержать пашеничку...

Размётнов, только что собиравшийся извиняться за необдуманный поступок Нагульнова, учел обстоятельства и моментально перестроился:

- Вот и давно бы так! Ить вы же колхозники! Совестно семена хоронить!

- Пожалуйста, отпущай нас, а кто старое вспомянет...- смущенно улыбнулся в аспидно черную бороду Антип Грач.

Широко распахнув дверь, Размётнов отошел к столу, и надо сказать, что и в нем в этот момент ворохнулась мыслишка: "А может, и прав Макар? Кабы покрепче нажать - в один день засыпали бы!"

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Елена Александровна Абидова (Пугачёва), автор статей, подборка материалов;
Алексей Сергеевич Злыгостев, разработка ПО, оформление 2010-2016

При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://m-a-sholohov.ru/ "M-A-Sholohov.ru: Михаил Александрович Шолохов"