Новости
Книги о Шолохове
Произведения
Ссылки
О сайте








предыдущая главасодержаниеследующая глава

Свет и мрак

Дуют майские теплые ветры над сказочными просторами нашей великой матери-Родины, плывут в нашем ласковом вешнем небе белые, с дымчатой окаемкой облака, и, омытые первыми животворными дождями, осиянные солнцем, дивно зеленеют на бескрайних колхозных полях кустистые озими, и уже проклюнулись, упрямо тянутся к свету и жадно набираются сил дружные, густые всходы яровых хлебов.

А на необъятном пространстве - от Гурьева до Измаила и от Орска до Тулы - началось с весны величайшее в истории человечества наступление на злые силы природы, на засуху и суховеи, и во всю мощь, присущую только нашим советским людям, развернулась титаническая борьба за преобразование природы, за полное осуществление планов, начертанных партией.

Многие тысячи тракторов МТС, совхозов и только что созданных лесозащитных станций, многие десятки тысяч колхозных упряжек - конских, воловьих, верблюжьих - вспахали первые сотни тысяч гектаров, предназначенных под облесение, и в глубоких бороздах, на полях и в лесопитомниках, надежно прикрытые землей, еще таящей в себе живую веселую весеннюю прохладу, уже терпеливо ждут прорастания и выхода на белый свет желуди - первозачатки будущих державных дубов,- семена ясеня и клена, вяза и березы, липы и лиственницы, жимолости и скумпии, акации и тамариска.

На голых, извечно грустных песчаных увалах Обдонья, в унылых и безжизненных разливах песков по Заволжью и Ставрополью - всюду, где тысячелетиями безнаказанно и неотвратимо, со змеиным шипением ползли с востока гибельные пески, из года в год поглощая ненасытным желтым зевом плодородную почву,- теперь уже протянуты плугами первые борозды, и на дне их, там, где падал в горючий песок тяжелый железный меч лесопосадчика, зелеными брызгами малахита чудесно расцвели крохотные, прячущиеся между бровками борозд, как бы прилипшие к влажному песку сеянцы сосен. Им от роду всего лишь по году, от силы - по два, но в жаркий полдень стань на колени, склонись над малюткой-деревцом, и ноздри уловят молодой и нежнейший запах сосновой смолы, а глаза увидят на игрушечно тоненьком, шершавом и гибком стволе-стебельке несоразмерно большие по сравнению с ним, величиною с булавочную головку, искрящиеся, как роса, капельки смолы. Стало быть, сосенка принялась, она живет, она будет жить, долгие годы неся бессменную караульную службу, оберегая благополучие и счастье наших черноземных полей от вторжения мертвящей пустыни.

И на самом деле, если издали, стоя в рост, смотреть на сосновые сеянцы, на уходящие за горизонт и как бы тонущие в желтом песчаном мареве, по-военному стройные ряды их, с ровными интервалами разделяющей их шелюгованной почвы, невольно думается, что схожи они с нашими пограничниками - и не только защитным цветом "головных уборов" и "формы", но и благородной общностью задач. Правда, пока еще малы песочные "пограничники", но не так-то уж много утечет воды в быстром Урале, в величавой Волге и в тихом Дону, пройдут считанные годы - и подымутся в коренастый солдатский рост молодые сосны. Они первыми примут на себя жестокий удар закаспийских лютых песчаных буранов, и они устоят!

А на подмогу им, эшелонированные вглубь, от Каспийского до Черного моря, уже тянутся по черноземным полям и степям бесчисленные ленты саженцев лесных пород. Выращенные и посаженные заботливыми и талантливыми руками подлинных хозяев земли, они выметали на юге страны стрельчатые клейкие листочки. Майский ветер бережно шевелит их, учит разговорной речи, и первый, еле слышный, невнятный шелест их - как милый сердцу каждого человека первый лепет ребенка...

Дрожит от стелющегося над землею гула могучих тракторов воздух нашей родины. От Балтики до Тихого океана, от Ледовитого океана до Памира - всюду слышен этот мирный, но исполненный сдержанной и тяжкой силы гул. Днем и ночью работают тракторы. Покорные воле бывших танкистов и нынешних молодых умельцев, они пашут, сеют, боронят, возят лес к портам и пристанским пунктам, ворочают породу на промыслах и новостройках, делают дороги и волочат за собой лесопосадочные машины... И нет такого уголка на нашей земле, где бы советские люди, прислушиваясь к неумолчному рокоту моторов, не вспоминали бы с сыновьей, негаснущей скорбью и горячей благодарностью величайшего из великих, того, кто когда-то мечтал всего лишь о ста тысячах тракторов для Советской России, кто создал партию и Советское государство, кто воплотил в живую действительность чаяния многих поколений трудящихся.

Тихая прохладная ночь. В глубоком, густо синеющем провале небес ни облачка, лишь почти в зените пологий месяц, да из края в край над родною степью мерцающая россыпь по-весеннему мелких звезд.

Тяжело идти поперек борозды по тракторной пахоте ночью: то оступишься в борозду, то нога скользнет по матово поблескивающему, отполированному лемехом тугому пласту чернозема, то споткнешься о натянутое струной корневище степного сорняка. Молодой месяц светит тускло, и только на близком расстоянии справа видны черные и блестящие, как антрацит, отвалы взрыхленной долголетней залежи, а дальше, кругом - все тонет в туманной дымке, в неясной и призрачной полутьме.

Из-под ног тянет пресной сыростью свежеподнятой земли и острым и, быть может, чуточку печальным запахом молодой, погубленной плугом травы. Только недавно прилетевший из-за теплого моря перепел выбивает, выговаривает в прошлогодней некоси пока еще неуверенно и монотонно: "Спать хочу! Спать хочу!" Но нет, не спит степь! В вершине лога ходит запряженный в два пятикорпусных плуга, подымает майские пары мощный трактор "С-80". Басовой рев его перекрывает шум работающего неподалеку, на соседней клетке, трактора "СТЗ - НАТИ". Вот "С-80" с лязгом развернулся на конце загона, и легкое дыхание западного ветра усилило и словно бы вплотную приблизило грозовой, раскатистый гром его мотора. Отчетливо послышались яростный визг и скрежет гусеницы, подмявшей под себя камень, голос тракториста, что-то крикнувшего прицепщику.

Голубые брызги из-под траков гусеницы, оранжевое пламя из выхлопной трубы - и снова мерная поступь трактора, скользящий по земле фосфорический свет фар. На миг, освещенная ими, ослепительно загорается вдали пышная белая кипень цветущего тернового куста и медленно гаснет, отодвигается во тьму.

Неподалеку от края пахоты приветливо светится огонек в окне вагончика тракторной бригады. Мой спутник, механик МТС, и я подходим к вагончику. Неподалеку от него, за врытым в землю столом, бригадная стряпуха моет посуду. Смена, как видно, только что поужинала. В стороне, возле бочки с водой, голый по пояс, широкоплечий тракторист умывается, блаженно крякая и отфыркиваясь, второй - щедро льет ему воду из ведра на ладони протянутых рук и на склоненную шею. Тот, который умывается, вдруг испуганно ахает, заикаясь, прерывающимся тенорком говорит:

- Федя, аккуратней лей на шею, добром прошу! Вода же родниковая, она - как лед, а ты на спину льешь. Ослеп ты, что ли, или нарочно? Ты же меня простудишь, будь ты проклят! Ведь по спине же течет прямо до пяток, а я потный! Ты понимаешь, зверь?

Глуховатый басок Феди ему безжалостно отвечает:

- На фронте по утрам, небось, снегом обтирался? Ну, и эту воду вытерпишь. По-моему, должен ты ее вытерпеть, спина-то у тебя как у артиллерийской лошади...

- Так то ж в армии... А спина моя тебе ни при чем. Ну, брось же, ну, не надо! - молит всхлипывающий тенорок и сразу переходит на угрозу: - Станови ведро, а то я тебя в бочке с головой искупаю!

Мы останавливаемся возле вагончика закурить. Позади слышен смех, здоровенный шлепок по голому телу, звяк брошенного ведра и дробный, удаляющийся топот четырех ног.

- Молодежь! - почему-то вздыхает пожилой механик.- Они, окаянные, усталь за родню пока что не считают. Да и то сказать, день-то отсидят на тракторе, надо и поразмяться...

Минуту спустя что-то тяжелое грузно шлепается на пахоте. Короткая возня, смех, сопение и, словно из-под земли, задыхающийся Федин басок:

- Васька, пусти, задавишь насмерть! Ох, черт, что-то в пояснице хрустнуло!.. Пусти же, дуролом! В тебе же сила лошадиная!.. Изомнешь!

В вагончике, несмотря на то, что дверь открыта настежь, плавает сизый табачный дым. Пахнет недавно вымытыми сосновыми полами, самосадом и неистребимым запахом керосина и солярки. Вокруг стола и на нарах - трактористы и прицепщики первой смены, бригадир тракторной бригады, старый колхозник - горючевоз Трифон Платонович, учетчик и еще двое колхозников полеводческой бригады, по соседству пришедшие в гости к трактористам, "на перекур".

Близко придвинув к лампе старый номер "Огонька", учетчик читает вслух:

- "...Если вытянуть будущие лесные полосы в одну непрерывную ленту шириною 30 метров, она опояшет земной шар по экватору 50 с лишним раз, 10-15 процентов защитных лесонасаждений составят плодовые деревья и кустарники, а это означает еще 700 тысяч гектаров фруктового сада".

Строгую тишину неожиданно нарушает несдержанный дед Трифон: он ударяет по столу кулаком так, что подпрыгивает лампа и желтый язычок пламени выскакивает из стекла, и восторженно кричит:

- Еж тебя наколи! Вот это сад! Про разные там эквадоры я по старости годов понятия не имею, а вот семьсот тысяч гектаров сада - это, ребятки... это я тоже покамест умом не постигну, но это, ребятки, много добра!

Кто-то смеется. Бригадир сурово говорит:

- Ты потише, дед, кулаком орудуй, ты сиди и слушай молчком.

- Как же это так, молчком? - возмущенно спрашивает старик. - Тут такое дело зачитывается, а я должен молчать?

Учетчик - молодой парень в вылинявшей гимнастерке - укоризненно смотрит на расходившегося старика, выкручивает осевший фитиль и продолжает:

- "...На обновленной земле возникнут 44 тысячи прудов..."

И опять дед Трифон не выдерживает: комкая в кулаке седую бороду, он гулко, на весь вагончик, говорит:

- Сорок четыре тысячи! Уму, братцы, непостижимо!

Теперь смеются уже все. Заинтересованный механик спрашивает:

- Чья это статья?

Учетчик, не глядя на него, отвечает:

- Главного начальника по всем лесополосам товарища Чекменева,- а сам, сощурившись, пристально смотрит на беспокойного старика и вдруг говорит: - Дедушка Платоныч, бросил ты быков без догляда, а они теперь уж, небось, за Каменным логом... Пошел бы ты поглядел, где они. Неровен час, уйдут... Останемся мы без горючего!

Старик разгадывает этот нехитрый прием, безобидчиво говорит:

- Читай, читай! Про своих быков я сам знаю, ты об них не печальник. Молод ты старого воробья на мякине проводить! Читай, не коси глаза!

Учетчик, вздохнув, читает:

- "...Исчезнет разрушительная язва степей - овраги. Угаснут грозные черные бури. Сгинет засуха, климат станет мягче, влажней, а жизнь человека в степи - несравненно удобней, легче, красивей и богаче. Колхозы и совхозы будут собирать устойчивые, прогрессивно возрастающие урожаи хлеба, овощей и фруктов. На роскошных пастбищах будут пастись тучные стада крупного рогатого скота и тонкорунных овец. Вот что принесет советскому народу преобразование природы".

Некоторое время все задумчиво молчат. Молчит даже дед Трифон, самый говорливый член этого небольшого, затерявшегося в степи коллектива. Учетчик - молодой, много повидавший парень, дошагавший в войну до Праги и вернувшийся оттуда инвалидом второй группы,- барабанит по чисто выскобленной доске стола изуродованными пальцами, опустив ресницы, мечтательно улыбается. Не израненные войною, а наряженные в кипящую листвою зелень видит он сейчас родные просторы затуманенными глазами...

Общее настроение и тишину снова нарушает дед Трифон. Он поднимает черную, узловатую, как корень, руку, говорит:

- Стой, ребятки! Прекрати, Микиша, чтение. Завтра, как приеду к вечеру с горючим, мы эту статью сообща добьем и остальные картинки досмотрим, а сейчас это дело надо обсудить.

- Чего тут еще обсуждать? Все ясно, прямо на красоту! Привык ты, дед, трепаться...- недовольно говорит бригадир, издавна недолюбливающий старика.

Дед Трифон спокойно возражает:

- Я не тряпка на колу и не худая варежка, чтобы трепаться, я дело хочу сказать. Как это нечего обсуждать? Ты дальше своих тракторов ничего не видишь, ты только в них вонзился, а тут все надо заранее постигнуть, все, как есть, до нитки!

- Ну, чего постигать-то? - нетерпеливо спрашивает один из прицепщиков.

Помимо прочего, дед Трифон еще и скептик: он выдерживает многозначительную паузу, обводит присутствующих испуганными глазами и зловещим шепотом вопрошает:

- А финотдел?

- Что финотдел? При чем тут финотдел? - в свою очередь, спрашивает бригадир и глядит на него изумленными глазами.

Багровея от смеха, тракторист Никонов говорит:

- Тебе бы, дедуня Трифон, только военным министром в Америке быть... Что-то ты на него запохаживаешься, что-то ты вроде заговариваться начинаешь. Ты, случаем, не того?.. Умом не тронулся?

- Кабы тронулся, так давно уж в вашей вагонюшке окна не было бы, и я давно уж без портков, не хуже этого министра, по пахоте бы мотал, как худой щенок по ярмарке. И мы еще поглядим, кто из нас с тобой дурнее и подходящей на министерскую должность в этой Америке,- беззлобно отзывается старик и, повернувшись к бригадиру, запальчиво говорит: - При чем финотдел, спрашиваешь? А при том: в прошлом году вызывают меня в сельсовет, финотделов агент спрашивает: "Сколько, папаша, деревьев в твоем саду?" А чума их знает, говорю ему, иди сам считай. Он не погордился, пришли комиссией, пересчитали все дерева, финотделов агент и говорит: "Каждое косточковое дерево, ну, слива там или еще какая-нибудь вишня, четыре штуки их считаются за одну сотую платежной земли, а каждое семечковое, яблоня ли, груша - за одно дерево - одна сотая".- Это, говорю ему, даже уму непостижимо, как у вас получается. С одной стороны, указание, чтобы сады разводили, а с другой - плати за каждое дерево, а мне от этих деревьев пользы, как от козла молока, они ни фига не родят. Я уже прикидываю: не порубить ли часть дерев?

С нар, из полуосвещенного угла, раздается голос:

- Ближе к делу, дед!

- Оно и так близко. Поначалу-то я шибко возрадовался, когда услыхал про семьсот тысяч садов да про пруды, а потом и оторопь меня взяла. Ну, пруды - это дело другое, там с карася налогу не возьмешь, с него только шелухи наскоблить можно, а вот сады... Тут, ребятки, надо кое-что умом постигнуть... А что как в Москве самый главный министр по финотделу, фамилия его такая... вот позабыл, дай бог памяти... Ведь читал же в газетке недавно, а запамятовал...

- Зверев? - подсказывает учетчик.

- Вот-вот, точно, эта фамилия. А что как этот самый товарищ Зверев удумает штуку да как шарахнет налогом на все семьсот тысяч садов, тогда что? А ведь там что ни дерево, то. либо семечковое, либо косточковое, это вам не крученый вяз и не бересклет с бородавкой!

- До чего же ты вредный человек, дед Платоныч! - раздраженно восклицает учетчик и в сердцах захлопывает журнал. - Вечно ты нагородишь какой-нибудь чепухи, интерес испортишь...

Явно обиженный старик встает во весь свой немалый рост, и голос его гремит под низким потолком вагончика.

- А что я такое нагородил? Я сказал, что это дело надо как следует умом постигнуть и обсудить со всех сторон. И что вы, еж вас наколи, мне рот затыкаете? Меньше вашего я понимаю? Семьдесят два года прожил - и меньше понимаю? Как бы не так! А я так скажу: нужно послать от колхоза письмо товарищу Звереву и в письме прописать - что, мол, вы насчет садов думаете, отпишите заранее, безо всякого туману и по всей откровенности, какой с них налог думаете брать? Он сердечно отпишет, вот и будет толково. Если налог средственный,- дуй, ребятки, сажай и косточку и семечку.

- Обойдется и без письма,- решительно говорит один из трактористов.- Будем с лесополос фрукты сымать - будем и налог платить, не обедняем, и нечего хвостом вилять. Ты, дедушка, привык все по старинке гнуть...

- Идите вы к чертям собачьим! - окончательно выведенный из терпения, гремит обиженный старик и, за рукав стащив с нар свой зипун, накидывает его внапашку и идет к выходу.

В дверях он сталкивается с двумя запоздавшими трактористами. По широченному развороту плеч в одном из них без труда угадывается Василий, второй, очевидно,- Федор. У него лихо закрученные черные усики и смешливые карие глаза. Сторонясь от широко шагающего старика, он говорит глуховатым баском:

- Опять Трифона Платоныча обидели? Небось, опять чего-нибудь начудил, а вы его обидели? У него от гнева аж вроде дым из ноздрей идет...

- Э, дурак щенячий, и ты туда же? - на ходу бросает старик и выходит, хлопнув дверью.

Федор смеется, подмигивает мне:

- У нас тут не скучно, если кина нету,- дед его заменяет. Ужасно дотошный дед, он всякой дырке - гвоздь. Ни один разговор без него не обходится.

Бригадир, кряхтя, разувается, тщательно вытирает промасленной тряпкой сапоги и, приподняв голову, говорит:

- Налог - это обыкновенные пустяки, главное - дадут ли нам разные Трумэны доделать это великое дело, на свой лад повернуть природу? Вот они как взбесились, к войне готовятся, да еще с каким старательством, аж министры ихние от натуги с ума сходят!

- А ты и на самом деле войны испугался? - улыбается механик.

- И черт-те чего мне бояться? Пущай они боятся! "Нас побить, побить хотели, побить собиралися..."

- "А мы сами не робели, того дожидалися!" - нараспев тянет чей-то густой бас с дальнего конца нар.

- Боится тот, кому страх пятки скоблит, кто без штанов в окна высигивает, вроде этого Форрестола. А мое дело маленькое: сел на "тридцатьчетверку" и давай жизни, как раньше фрицам давали! - Бригадир улыбается, щурит глаза. - А какие машинки после войны пошли!..

Все время молчавший колхозник нерешительно спрашивает:

- А что же это в Америке за мода такая пошла? С чего этот голоштанный министр из окна высигнул? Я что-то не слыхал.

- Втемяшилось ему ночью в дурную голову, будто Красная Армия в Америку вступила, ну, вот он нагишом и полохнул в окно,- снисходительно объясняет механик.- Они, эти вояки, известные. Сами грозятся, а из самих уже загодя начинает капать, и штаны без подтяжек на них не держатся,.. В гражданскую войну был такой хлюст - белый генерал Гусельщиков. Грозился всех большевиков перебить. Ну, и захотелось нам пощупать его, какой он прочности на излом. Зимою, ночью, полковой разведкой вскочили в станицу Усть-Хоперскую, а он там со своим штабом пьяный спал, не ждал дорогих гостей... Тоже не успел штанов натянуть! Тридцать верст скакал на коне по морозу в одних подштанниках. Так и не могли догнать сукина сына!

- Наверное, обморозился, бедняга? - с притворным сожалением спрашивает Федор.

- А я после этого с его женой не разговаривал.- Механик машет рукой и под общий хохот тоже начинает разуваться.

Умащиваясь спать, еще долго говорят об успехах китайской Народно-освободительной армии, о Всемирном конгрессе в защиту мира, о положении в Индонезии, о погоде и о том, что пока опережают они в социалистическом соревновании соседний район, а как будет с уборкой, неизвестно... Постепенно голоса стихают.

Выхожу из вагончика. Месяц примерк, и словно крупнее стали звезды. Над степью все тот же ровный гул тракторных моторов, а над Каменным логом, там, где пенятся в буйном цветении заросли терновых кустов,- гремучая и завораживающая дробь соловьиных раскатов.

* * *

Пережив в жесточайшую из войн самые суровые испытания и обретя булатную крепость, самоотверженно трудится наш народ на лесах новостроек, на заводах и шахтах, на безгранично раскинувшихся колхозных полях, на промыслах и в лабораториях, трудится во имя мира, во имя своего счастья и счастья поколений.

Тысячи наших юношей и девушек, которым партия и советская власть широко распахнули двери университетов, институтов, средних школ, жадно впитывают знания, стремясь скорее стать активными строителями коммунистического общества и прийти на смену тем, кто строил социализм и оставлял мирный труд для того, чтобы с оружием в руках и с беззаветной преданностью и мужеством в сердцах отстаивать от многочисленных врагов свободу социалистической родины.

Устами своего правительства наш народ неоднократно заявлял о неизменном стремлении к миру. На протяжении долгих лет наше правительство не раз ставило вопрос о всеобщем разоружении. Но давным-давно известно, что мир нужен только трудовому человечеству, а не тем, кто наживает миллиардные барыши на изготовлении средств уничтожения, на крови простых людей. Американским монополистам и их друзьям в Европе, как воздух, нужна война, как вода, необходима человеческая кровь.

Они слепнут от бешенства, взирая из-за океана на незыблемую и все растущую мощь нашего государства; они дрожат от ярости, вслушиваясь в победную поступь Народно-освободительной армии Китая; в тупую и бессильную злобу повергают их успехи стран народной демократии, уверенно идущих к социализму, и черной ненавистью исполнены их сердца ко всему живому, гордому, честному - к свободолюбивым народам Греции, Индонезии, Вьетнама,- к тем, кто, истекая кровью, героически сражается за свою независимость, кого при всем желании никак не могут они поработить и удушить. Но подлинно животный и неистребимый страх испытывают капиталисты перед народами своих стран, перед их неуклонно растущей политической сознательностью и активностью. Они смертельно боятся своих простых людей, потому что знают, чья карающая рука возьмет их за глотку, когда наступит час расплаты за все их неисчислимые дьявольские злодеяния. И они спешат с войной, чтобы хоть на короткий срок оттянуть свою гибель и неизбежный крах своего хищнического строя, прикрытого фиговым листком "демократии"; они торопятся в тщетной надежде на то, что, обескровленные в будущей войне, народы присмиреют и не потребуют их к ответу. Напрасная надежда! Надежда, не стоящая выеденного яйца. Тот, кто всерьез хочет думать о будущем, не должен забывать прошлого, а на экране прошлого все еще чернеют тени висящего вниз головой Муссолини и на иной манер, но тоже повешенных главарей гитлеровской Германии.

Еще кровоточат на теле народов раны, нанесенные войной, светлый ум и мозолистые руки истинных хозяев земли не воссоздали еще всего того, что порушила война, не высохли слезы на глазах матерей и вдов, и детям нашим все еще снятся беспросветные ночные затемнения и обвальный грохот бомбежек, а воротилы с Уолл-стрита уже снова держат на тонком, туго натянутом поводке смерть. Хлопают на высохших берцовых костях ее широкие голенища солдатских сапог, и пустые глазницы незряче уставились на мирные кровли городов и сел земного шара.

Американские и английские фабриканты оружия жаждут беспрерывных войн, порождающих для них самих и для их семей не слезы и не страдания, а неиссякаемые источники доходов. И вот уже приведены в действие явные и скрытые пружины, толкающие народы к новой войне, изобретаются чудовищные средства истребления миллионов людей, расходуются на вооружение армий миллиарды долларов, принадлежащих массам трудового народа, заключаются направленные против нашей страны и стран народной демократии агрессивные пакты, создаются многочисленные военно-воздушные базы, через проституированную дотла печать и через продажное радио разжигается военная истерия. И вот уже похваляются тупоголовые американские остряки, пропагандируя в своей печати рисунок, изображающий пресловутого дядю Сэма, протянувшего через океан руки к Москве и другим городам нашей родины. Под рисунком лихая надпись: "Вот какие длинные руки у дяди Сэма!" Похваляются самодовольные кретины, не зная по своему невежеству того, что исстари повелось у нас так: с длинными руками стояли только нищие на церковной паперти, просили милостыню, нищим и убогим в старину это дозволялось, а воинственным пришельцам с длинными руками испокон веков рубил наш народ до плеч загребущие руки.

Давно уже, сразу после окончания второй мировой войны, кликнут американской реакцией клич, призывающий к войне против Советского Союза, и под черные разбойничьи знамена Уолл-стрита послушно топают подонки наций и их вожаки. И кого только нет в рядах этого омерзительного шествия, бесстыдно совершаемого на глазах всего человечества!

Но, как и полагается для богатой капиталистической страны, богаче всех представлены в этом сборище людского непотребства и гнуси заокеанские поджигатели войны - очень воинственные, но очень мало или совсем не воевавшие генералы, столь же легко превращающиеся в дипломатов, как и некоторые банкиры в министров, плотно сбитая свора растленных борзописцев на смычках у главного псаря Херста, во главе с Барухом - угрюмые человеконенавистники-атомщики, готовые спалить весь мир, но пугливо дрожащие за свои презренные шкуры, зоологические типы вроде Кэннона и мало чем отличающиеся от них балахонщики из ку-клукс-клана, фашистские псевдоученые и ничему, кроме игры в футбол, не учившиеся конгрессмены...

Всем им служит путеводной звездой тускло мерцающий доллар - в жизни нет у них иного светила,- и одно чувство руководит ими - жгучая ненависть к стране социализма, к своему пробуждающемуся народу.

И последним, замыкающим это зловещее шествие, уверенно семенит выкормыш Муссолини и Гитлера - скорпионо-фалангистский генерал Франко. Теперь он уже не чувствует себя отщепенцем цивилизованного человечества: он не прячет рук, обагренных кровью испанского народа, он уже не скрывается от дневного света, да и стоит ли ему скрываться, если открыто и не стесняясь прелюбодействуют с ним англо-американские "демократы", заправляющие политикой своих государств.

А в далеком Ватикане уже воздета немощная рука главы католической церкви: со слезами умиления благословляет "святейший" римский папа весь этот ведьмовский шабаш на очередной "крестовый поход" против нашей родины, против коммунизма - единственной надежды трудового человечества во всем мире.

Но велики и могущественны силы, стоящие за мир. Они растут и крепнут с каждым днем.

Что же, кроме истребительной войны, обещают человечеству капиталистические заправилы и их наемники? Голод, нищету, неисчислимые страдания и бедствия.

Новоявленный фашистский идеолог Вильям Фогт в своей книге "Путь к спасению" пишет с непревзойденным по цинизму фарисейством, что Америка якобы перенаселена, что 45 миллионов американцев, по сути, являются лишними ртами за "родительским" столом дяди Сэма. Мало этого, он считает, что перенаселен весь мир, а отсюда и вывод: необходимы войны, эпидемии, стерилизация - все, что способствует сокращению народонаселения.

Человеконенавистник и убийца, он считает, что "самой страшной трагедией для Китая сейчас было бы снижение смертности населения", что "голод в Китае не только желателен, но и необходим". В то время как пытливая мысль лучших умов человечества направлена к тому, чтобы продлить жизнь человека, избавить его от болезней, преждевременно уносящих в могилу бессчетное число жертв, Фогт, этот презренный фашистский выродок, считает, что врачи, "спасая людей от смерти", совершают преступление, что "они несут ответственность за продление жизни миллионов обнищавших людей". Он предлагает выплачивать небольшую сумму денег всякому, в особенности мужчинам, кто согласится на "несложную операцию в целях стерилизации". Он полагает, что за считанные гроши голодные безработные и рабочие низкооплачиваемых профессий капиталистических стран согласятся на оскопление.

В омерзительной книге Фогта пределом бесстыдства и насмешки над человеческими чувствами является его предложение о том, чтобы осуществлением стерилизации народов занялась Организация Объединенных Наций.

И неспроста к книге Фогта написано предисловие другим человеконенавистником, атомщиком Барухом. Это он через год после окончания второй мировой войны сказал: "Мир кажется прекрасным во время дикостей войны, но он становится почти ненавистным, когда война окончена". В свое время, как известно, Барух был американским представителем в комиссии Организации Объединенных Наций по контролю над атомной энергией, а теперь, наверное, не прочь бы возглавить контроль над проведением кастрации человечества.

Книга Фогта полезна потому, что она открывает глаза простым людям Америки и Европы на истинные намерения тех, кто до сих пор, болтая о своем мнимом миролюбии, вынашивает идиотские планы господства над миром, тех, на чьем содержании находятся Фогт, Барух и подобные им.

Книга Фогта полезна так же, как и выступление в американском конгрессе людоеда Кэннона, наивно полагающего, что за интересы империалистов молодежь Европы будет отдавать свою жизнь.

Времена ландскнехтов миновали, и ни за чечевичную похлебку, ни за свиную тушенку нельзя купить кровь и честь народов Европы.

В первую мировую войну американские капиталисты наживали на каждом погибшем на войне солдате 3800 долларов прибыли, во вторую мировую войну неизмеримо возросли их барыши.

Стремясь развязать новую войну, они рассчитывают на еще более крупную наживу. Но трижды подумает каждый юноша, на кого монополисты пытаются натянуть форму наймита, стоит ли ему идти на войну и отдавать свою жизнь за интересы еще не насытившегося чужой кровью Уолл-стрита.

В ответ поджигателям войны со всех концов земного шара уже гремит могучий голос разгневанных народов: "Мы хотим мира, а не войны!"

От имени шестисот миллионов прогрессивного человечества представители всех наций заявляли с трибуны Международного конгресса сторонников мира, что они будут всеми средствами бороться против развязывания войны.

За каждым выступавшим на конгрессе делегатом стояли миллионы простых людей различных стран мира. Делегат шотландских горняков Джон Вуд сказал: "Мы хотим мира для восстановления своих стран. Но пусть империалисты не заблуждаются. Народы, которые были представлены на конгрессе,- это не покорная масса, а динамическая сила. Они готовы противостоять империалистическому наступлению, будучи уверены в том, что силы мира сильнее сил империалистов и, значит, мир может быть обеспечен". И это был подлинный голос английского народа.

Марсель Фурье писал в газете "Либерасьон": "Организация мира началась. Создана постоянная организация в защиту мира. После замечательного конгресса в зале Плейель, после незабываемой манифестации на стадионе Буффало никто не сможет отрицать того, что на земном шаре возникло международное движение в защиту мира. Воля народа - сделать мир реальностью". И это был голос французского народа.

Англо-американские империалисты хотят пожертвовать жизнью молодого поколения ради своих корыстных целей. Но делегат конгресса Китти Хукхэм заявила: "От имени Всемирной федерации демократической молодежи, которая объединяет в своих рядах 50 миллионов юношей и девушек, борющихся против войны, за лучшую жизнь, от имени борющейся демократической молодежи Испании и Греции, от имени молодежи колониальных стран - от имени всей демократической молодежи мира мы торжественно заявляем, что приложим всю свою энергию, все силы для победы мира, для победы демократии и независимости всех народов".

Парижский конгресс сторонников мира показал огромную, всепобеждающую силу демократического фронта, и потому так испугалась его реакция всех мастей.

Всемирный конгресс сторонников мира в Париже явился той трибуной, с которой прозвучал голос людей всех рас и наций, объединенных общим стремлением - спасти мир и цивилизацию от современных каннибалов, отличающихся от людоедов прошлого только усовершенствованной техникой истребления человека.

Поджигатели войны представляют собой ничтожную кучку людей. Чем дальше, тем больше они чувствуют свою моральную изоляцию. Они вынуждены скрывать свои подлинные планы, маневрировать, клеветать, изощряться в жульнических попытках представить себя в роли обороняющейся стороны.

Этот трюк не является их изобретением. Он взят из арсенала битых агрессоров. Человечество еще не успело забыть, что гитлеры, Муссолини и тодзио развязали вторую мировую войну также под прикрытием истерических воплей о необходимости обороняться от так называемой "красной опасности". Подобные приемы не спасли агрессоров прошлого. Они не спасут и современных претендентов на мировое господство.

Агрессоры боятся мира, потому что мирное развитие человечества идет в определенном направлении, к коммунизму.

Агрессоры боятся народов, потому что народы не хотят принести себя в жертву разбойничьим планам и алчности магнатов капитала.

Парижский конгресс и национальные конгрессы в защиту мира, показавшие мощь фронта мира, вызвали чувство растерянности среди поджигателей войны.

Англо-американские империалисты пытаются прикрыть свою слабость широковещательной рекламой атомных бомб и атомных блоков. Они рассчитывают запугать слабонервных.

Тщетные надежды! Лагерь мира, демократии и социализма уверен в своих силах. Он смело смотрит в свое историческое завтра.

Мы видим, как множатся ряды борцов за мир. Сознавая свое могущество, они станут неодолимой преградой на пути поджигателей войны, они смогут удержать преступные руки, заносящие над миром беспощадный меч войны.

Мраком обреченности окутан доживающий свой век капиталистический Запад. Но для трудового человечества всех стран ярким светом надежды полыхает занявшаяся на Востоке заря свободы и счастья.

Свет победит мрак. И, спаянное узами дружбы и братства, человечество скажет:

"Да здравствует солнце, да скроется тьма!"

1949

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Елена Александровна Абидова (Пугачёва), автор статей, подборка материалов;
Алексей Сергеевич Злыгостев, разработка ПО, оформление 2010-2016

При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://m-a-sholohov.ru/ "M-A-Sholohov.ru: Михаил Александрович Шолохов"